Hwyfar

— Надеюсь, что скоро все разрешится, — простонал я.

Честно говоря, мне совсем перехотелось возвращаться к студентами и что-то им рассказывать, а хотелось уйти домой, закрыться в библиотеке, устроиться на кушетке с какой-то книжкой и просто отгородиться от действительности. Вот только, я не Факунд — я не мог вот так просто взять и отменить занятия; да и дома меня ждали далеко не тишина и умиротворение. То самое противное чувство, когда безумно тянет домой, но понимаешь, что именно там не хотелось бы оказаться больше всего; ощущение, что понятие дома размывается и неотвратимо растворяется под грузом проблем.

Обычно на лекциях студенты время от времени поглядывают на часы, но в этот день я сам едва мог оторвать взгляд от стрелки часов, попеременно желая не то ускорить, не то наоборот замедлить ход времени. А еще я едва не забыл, что для них я человек, а люди не могут внезапно исчезнуть из помещения. Жест был бы эффектный, но головной боли прибавилось бы столько, что оно того в итоге совсем не стоило бы — я совсем не умею работать с памятью. Дядюшка Бертрам как-то пытался меня научить — он был настоящим мастером, — но мне так толком и не далось это искусство, а когда я случайно стер всю память бедной Гизальмуот, вызвавшейся мне помочь, я и вовсе забросил это дело.

Это было по-настоящему жутко — осознавать, что память к ней никогда больше не вернется, а виноват во всем лишь я один. Я смотрел на нее, цеплялся взглядом за знакомые черты лица и почти не узнавал. Мучительно больно было заново знакомиться с ней, подмечать все несоответствия между той, какой она стала, и той, какая была уже навсегда утеряна; вот уж не думал, что груз воспоминаний может настолько изменить личность. Гизальмуот мы потом рассказали, что же с ней приключилось, и она меня даже простила, но я до сих пор чувствовал себя виноватым. Она была памятником моим неудачам, живым напоминаем, что у всего есть своя цена, и рано или поздно придется платить по счетам. Второй такой памятник в лице любовника моего брата мне был совершенно не нужен.

Ничто в мире не вечно, и моим парам тоже пришел конец, а дальше тянуть уже было некуда — это подозрительно смахивало бы на трусость, хотя за мной подобного никогда не водилось. Один несчастный смертный — это не повод обзаводиться подобным багажом, и я все же поспешил домой. Вопреки моим опасениям, Сарфф не только освободилась, но и не забыла зайти — я даже переодеться не успел, как она уже оказалась за моей спиной, надеясь хоть раз застать меня врасплох. Я уже смутно помнил, откуда у нее взялась эта привычка, но еще ни разу ей это не удавалось.

Сначала я хотел коротко ввести ее в курс дела, а потом пусть разбирается сама, но неожиданно для себя самого мой рассказ стал обрастать кучей подробностей, пока в итоге я не вывалил на нее всю историю целиком и все мое к ней отношение, периодически выходя за пределы вчерашнего инцидента. Правда, Сарфф мои возмущения скорее забавляли, а местами еще и умиляли по непонятным для меня причинам. Уже у самой двери гостевой спальни я все же уточнил, что она может не стараться менять внешность, чтобы быть видимой человеческому глазу.

— Видящий? — удивленно спросила она и, дождавшись моего кивка, буквально расцвела: — Это… мне?

— Нет, Сарфф, — засмеялся я, — увы, но расчленять я тебе его дать не могу, даже не проси.

— Жадина, — припечатала она и вошла в комнату.

Как только за ней закрылась дверь, я вздохнул намного спокойнее, воодушевленный тем, что в этом тоннеле, наконец, виднеется свет. Я понадеялся на ее благоразумие и решил оставить ее там одну, а сам решил занять себя чем-то достаточно монотонным, чтобы хоть как-то унять бессвязный поток мыслей. Чего я не ожидал, так это прибежавшей ко мне какое-то время спустя Сарфф с до того виноватым выражением лица, что я невольно испугался, как бы она и правда не провела вскрытие или еще что похуже. Факунд прав — убить смертного мы могли бы и сами.

— Арранз, в общем, — промямлила она, глядя куда угодно, но только не мне в глаза, — знаешь, я…

— Лучше скажи сразу, что ты уже натворила, — спешно перебил ее я, пока не успел навоображать возможные картины того, что увидел бы, зайди я в гостевую.

— Ян'зналач'вы'мунич'гонеск'з'ли, — на одном дыхании выпалила она.

— А теперь еще раз, но разборчивей.

— Я не знала, что вы ему ничего не сказали, — четко, едва ли не по слогам повторила Сарфф.

Ей не нужно было уточнять, что и кому мы не сказали. Честно говоря, я не знал, как на это следовало реагировать, что это меняло и меняло ли вообще. Что ей сказать, я тоже не знал, и все, что мне оставалось — это глупо пялиться на противоположную стену, словно там могла быть спрятана инструкция для таких вот дурацких случаев. За последние два дня «я не знаю» стало два ли не нормальным моим состоянием, и это удручало — я привык всегда все знать, ну, или по крайней мере располагать достаточным количеством информации, чтобы иметь наглость подобное заявлять.