Мора

Судя по непрерывно извивавшимся щупальцам, росшим из самой верхушки, деревце было из того же мира, откуда и Мора. Пальма была высотой метра в три; вокруг нее переливалось что-то наподобие мыльного пузыря, в таких же радужных разводах. От оболочки раздавался мерный гул, и я понял, что лучше мне тут ничего не трогать.

— Нравится?

— Впечатляет. А зачем ты это растишь?

— Когда она даст плоды… я создам портал и смогу убраться отсюда, — вечно ехидный и издевательский голос Моры вдруг стал обыкновенным, голос усталой и невеселой женщины. Я даже не подозревал, что она может так. Видно, несмотря на ее всю браваду и цинизм, общего с людьми у нее было гораздо больше, чем она хотела показать.

Мора ласково дотронулась до пузыря, и от ее ладоней по нему побежали разноцветные полупрозрачные волны. Я испугался, что ее когти проткнут тончайшую пленку, но, видимо, она знала, что делает.

— Я домой хочу, — тихо сказала Мора.

Вот тут я и понял, что хозяйка болота открылась, совсем. Или она меня не принимала за достойного противника, или же долгое пребывание в одиночестве ослабило ее бдительность, но сейчас она была беззащитна.

И я, не столько разумом, а более — поддавшись секундному озарению, применил на ней ее же дар.

В первые секунды ничего не произошло, вот только Мора медленно развернулась ко мне, и лицо ее вдруг сделалось обиженным, словно у ребенка, что собирается вот-вот заплакать. Она медленно подняла свои очки, задвинув их в густую гриву, словно ободок для волос.

Глаза ее я раньше никогда не видел. Они на удивление оказались красивыми, огромными и напоминали глаза совы. И глаза эти затуманились, и робкая, пугливая улыбка появилась на ее тонких сухих губах. Мора одним движением вдруг оказалась совсем рядом, и ее руки легли мне на плечи. Не замечая, что когти причиняют мне боль — врезались в спину где-то в районе лопаток — она заставила меня согнуться, а потом и вообще рухнуть перед ней на колени. Так наши лица оказались на одном уровне. Глаза Моры совсем потемнели и расширились; в глубине их начали плясать золотистые огоньки, будто в каждом из них бился огонек свечи.

Мир вокруг меня вдруг стал меркнуть, теряя краски и выцветая, как старая фотография. Лишь только глаза Моры для меня слились в один, и он становился все больше и ближе, будто я падал с огромной высоты в изумрудное озеро, я перестал ощущать себя, свое тело, лишь только слышал, как глухо, будто под водой, бухает мое сердце. Разум мой оцепенел, это было не похоже на сон, вот только я точно осознавал, что не сплю. Страха не было, была только одна мысль — что если мне это понравится?

Рот Моры раскрылся совсем близко, обдав лицо жарким дыханием и приятным запахом корицы. Она вдруг, коснувшись моего уха горячими шелковистыми губами, нежно проворковала: — Миленький мой…

Я бездумно, зачаровано подался ей на встречу, но в последний момент чудом нашел в себе силы и с огромным трудом уперся ладонями в ее тело и отвернул лицо.

И тут же плечи мои пронзила жуткая боль, словно в них вонзились раскаленные стальные прутья. Я в ужасе заорал и тут же был отброшен с такой огромной силой, словно меня сбила машина. Ударившись о пень, я потерял сознание.

Я не знаю, сколько я пролежал без чувств, может быть, минуту, а может, и час, но когда я пришел в себя и, с трудом сдерживая стоны, попытался сесть, опираясь на темное дерево пня, Мора неподвижно стояла надо мной, и лицо ее было похоже на серую каменную маску. Только глаза пылали яростью, и я понял, как выглядит вживую этот литературный оборот.

По моей спине, несмотря на то, что она была вся в крови, сочившейся из оставленных Морой ран, пробежал нездешний холодок. Мора была не просто страшна, сейчас она внушала ужас.

— Как смел ты, жалкая тварь, ты… — задохнувшись в злобе, проскрипела она. — Ненавижу вас всех, мерзкие вы голокожие обезьяны. У вас нет чести и… — она резко отвернулась и закрыла лицо ладонями. Плечи ее мелко затряслись. Я недоумевал: неужели она умеет плакать?!

— Сволочь же ты, — прошипела она так тихо, что я с трудом разобрал слова. — Какая же ты сволочь…

Мора немного успокоилась и, развернувшись, холодно уставилась на меня, словно рассматривая некоего странного и мерзкого червя.

— Ладно, все о'кей, старик. Твоя взяла, я забираю у тебя дар.

Она вернула свои огромные дымчато-зеркальные очки на лицо и уставилась взглядом, жизни в котором было не больше, чем во взгляде охранной телекамеры.

Очнулся я на опушке леса. Болото куда-то исчезло. Солнце клонилось к закату, и под сенью деревьев становилось сумрачно. Хорошо, что сразу вышел на широкую и натоптанную тропу.

Брел часа два, пока не вышел к светящемуся в темноте окну сторожки лесника, который с удивлением и недоумением осмотрел мои раны и перевязал их.

Я отговорился тем, что на болоте, мол, повстречал медведя, совсем молодого еще, который напал на меня.