Рыбалка

— Держи! Держи его!

Мальчишки с улюлюканьем гнались за ребенком в смешном колпаке с бубенчиками, которые при каждом шаге надоедливо позвякивали.

Я поморщился: опять Джерт затеял поиграть в «королевскую охоту», да еще и других позвал с собой. Совсем страх потерял.

Тем временем мальчишки загнали жертву под дерево, где я прятался от Баррича. Наставник в последнее время запрещал мне ухаживать за собаками, не объясняя почему. Меня это задевало, но спорить с ним было так же бесполезно, как в одиночку пытаться сдвинуть гору.

Густая листва надежно скрывала меня от чужих глаз, и я мог спокойно наблюдать за мальчишками. Меня Джерт все равно не тронет. Знает, что если обидит сына хозяина — его семью живо выгонят с Ивового леса.

— Попался! — с восторгом воскликнул Джерт и, схватив комок земли, бросил в ребенка. Тот прикрыл голову руками, но не стал плакать или просить, чтобы его оставили в покое.

Возможно, испугался до мокрых штанов. Возможно, был слишком гордым, а может быть, догадывался, что бесполезно. Просьбы еще больше раззадоривали Джерта, и тогда он становился злее.

— А вы что стоите? — обратился он к своим приятелям. — Бросайте в него камни. Этот уродец шпионил за нами — мы должны его проучить!

Эйб, сын поварихи, ковырял носком ботинка землю и поглядывал в сторону поместья. Была б его воля — сбежал бы не оглядываясь, но тогда его сочтут трусом и начнут травить. Толстый Дойл взвешивал в руке большой камень, примеряясь, как половчей его кинуть.

Я понял, что если сейчас не вмешаюсь, то мальчишку в смешном колпаке искалечат. С дерева мне не было видно его лица, но в сравнении с другими детьми он был выше ростом и худым, словно жердь. Светлые волосы выбивались из-под колпака и торчали в разные стороны.

Слишком другой, слишком слабый, слишком гордый — идеальная жертва для Джерта. Он любил над такими издеваться.

Я решился. Сложил руки у рта и завыл, подражая волку. Волчий вой я слышал только однажды, когда отец брал меня на охоту. Мальчишки — ни разу, но у страха глаза велики. А у страха, помноженного на слухи и сплетни о задранной скотине, просто огромные.

Джерт вздрогнул и заозирался, ища волка. Дерево росло у кромки леса, а густые кусты ежевики могли стать прекрасным убежищем для зверя. Эйб визгнул по девчачьи и убежал — только пятки засверкали, а Толстый Дойл попятился и сказал, заикаясь:

— Дж-ж-жерт, п-пошли отсю-д-да.

И тоже убежал. Джерт, оставшись в одиночестве, стал не таким смелым, но все еще сжимал камень. Толпой нападать куда проще, а в одиночку страшно. Хмыкнув, я еще раз завыл, представляя себя в теле волка: шерсть вздыбилась, клыки угрожающе оскалены, а мускулы напряжены и готовы к прыжку. Я стал зверем, злым и очень голодным.

Видение поучилось настолько ярким, что я испугался и едва не свалился с дерева. Что-то страшное, чуждое на мгновение взяло надо мной верх. Как тогда в конюшнях, когда я смог мысленно оттолкнуть от себя взбесившуюся лошадь, да так, что она завалилась на бок и едва не сломала ногу. Гораздо позже я узнал, что это что-то называется Уит и Баррич считает его сорняком, от которого обязательно надо избавиться, пока он не пустил корни и не испортил тебя.

Джерт с криком убежал, а мальчишка все еще стоял под деревом и смотрел на меня. Он не мог видеть меня среди листвы, но каким-то образом знал, что я находился там. У него были светло-голубые, почти прозрачные глаза и настолько бледная кожа, что, казалось, ее никогда не касалось солнце.

— Привет. Ты цел?

Он кивнул, продолжая смотреть: пристально, жадно, совсем не как ребенок.

Я спрыгнул на землю. Нужно было назвать свое имя, а разговаривать с кем-то сидя на дереве не вежливо. Мама — леди Пейшенс — часто говорила, что я невнимателен к деталям и мне не хватает так-тич-нос-ти. Она повторила это слово несколько раз, но я так и не понял, что оно означает.

— Меня зовут Фитц Чивэл. А тебя?

Мальчишка оказался со мной одним ростом, но все равно выглядел младше.

— Шут, — помедлив, ответил он.

— Разве это имя?

— Ничем не хуже твоего, — сказал Шут, а потом добавил: — Спасибо.

— Пожалуйста.

Я ощутил, как покраснели мои щеки. Это было похоже на лихорадку, которой я переболел зимой. Тогда тоже было жарко и немного стыдно, что все носились со мной, словно я неразумный щенок. Баррич меня так и назвал и все же почти не отходил от меня, как и родители.

— У тебя кровь идет. Я знаю человека, который обработает твои синяки и ссадины. Завтра будешь как новенький! Правда, он лечит собак с лошадьми, но какая разница?

— И правда. Я ведь так похож на щенка, — съязвил он.

— Все мы немного щенки.

И я протянул ему руку. Не знаю, зачем это сделал. Тогда мне это показалось правильным. Он, не задумываясь, сжал мою ладонь, но почти сразу отпустил, будто боялся прикосновений.