Жаба Джин Грейнджер

Для Гермионы — жизненно необходимо: простонать это имя и ощутить, как звуки застывают на языке, щипая словно острый перец.

И как компенсация — позволить насаживать ее самому.

Дико. Повелительно. Строго по-Малфою. Управлять ей. Какое-то время.

Эта чувственная гонка за наслаждением похожа на конец света. Потому что разум застилает пелена. Потому что каждый толчок — это шаг по краю бездны. Шаг в небо. Через взаимные стоны. Через стиснутые зубы. Через грубые поцелуи. Через пальцы, с силой впивающиеся в тела…

Через признание:

— Я сейчас кончу, Грейнджер!

Драко подумал, что она сбавит темп?

Зря.

Это лишь подстегивает. Остановить ее сейчас — преступление, потому что все тело поет как натянутая струна. Гермиона смело смотрит в глаза Малфоя, будто заявляя, что хочет этого, как никто никогда не хотел.

Не хотел даже он сам.

Она счастлива от того, что чувствует его… под собой. Что она вообще его чувствует. Телом. Душой. Удовольствием. Понимая, что Драко приближается к разрядке. Утопая в этой мысли до помешательства.

Вены выступают на лбу Малфоя.

Он больше ничего не видит вокруг кроме бездумных движений, кроме развратно-прекрасной картины, представшей перед шальными глазами. Вперед-назад… Вперед — назад. Глухо соударяясь телами. Сталкиваясь дыханиями.

Драко знает: он никогда не забудет этого предчувствия перед оргазмом, похожее на маленькую смерть, потому что накрывает ни с чем несравнимо. Малфой замирает… и чуть прогибается, сильнее сдавливая тело Гермионы руками.

Он сдается.

— Да-а, — с глухим криком. — «Бл… Да!»
«Я… я почти отдал ей душу», — вот так: про себя. Сквозь беспощадно скручивающее тело и мысли удовольствие. Выворачивающее сознание наизнанку и обратно.

Сквозь когда-то взаимную ненависть.

Драко стонет прямо в прижатые губы Гермионы, подчиняясь животному зову. И открывает глаза, чтобы увидеть в их отражении только одно: хочу еще…

Открывает, чтобы улыбнуться в ответ на улыбку.

Малфой медленно натягивал трусы, не говоря ни слова. Что тут скажешь? Бывшие враги… Они все уже выкрикнули, выругали, выстонали. Прямо в губы, на ушко, в подушку.

Слова и звуки. Приличные и не очень. Еще как не очень! Эти неприкрытые стыдливостью признания всё еще в воздухе. Они даже впечатались в стены спальни, будто выдолбили себя каменным топором.

Грейнджер и Малфой. Они оба сорвались. Точнее, дорвались до чего-то необъяснимого и необыкновенно прекрасного. Было сказочно хорошо: на лестнице, на полу, стоя — в душе, а уж на кровати…

Все эти сумасшедшие ласки. Без запретов. Без ложной скромности. Откровенные. Беспечные. Бесстыдные. Переполненные взаимным наслаждением от каждого движения.

Гермиона и Драко. Они точно приехали… Оба.

Что тут еще скажешь?

И он молчал.

— Малфой… Я…

— Не начинай. Я знаю, что ты хочешь сказать: мы свихнулись. Согласен. И не стоит говорить об этом.

«Что будет, если все узнают? Пожиратель смерти и героиня Войны? Двое чокнутых. Ненормальных. Таких далеких по сути, но таких… близких? Кто знает, может, стоит это повторить?»

Гермиона будто прочитала его мысли:

— Даже не мечтай! Это не повторится. Мы разные. Мы слишком разные. Это всё…

— Наваждение, — закончил Драко за нее. — Я же сказал: вопрос закрыт. Если, конечно, не потянет за добавкой. Только помни, что мы не вместе! Мы просто…

Гермиона вскочила с кровати, даже не пытаясь прикрыться простыней.

— Малфой! Если ты только посмеешь подумать, что я отдамся тебе по первому зову… — даже зарычала. — Ты ошибаешься! Всё кончено. Что я несу? Ничего даже не начиналось! Один раз ничего не значит. Ничего. Слышишь меня: НИЧЕГО!

— Не один раз, а три, пять, семь… Но если считать твои бурные оргазмы… Сколько? — Драко хищно посмотрел на Грейнджер, издеваясь над жаркими часами, и попытался приблизиться. — Озабоченная Жаба.

Гермиона с силой оттолкнула его от себя:

— Ты — самоуверенная слизеринская задница! И уноси ее отсюда подобру-поздорову. Немедленно!

«Хватит с меня… Просто хватит, Малфой»…

Джинни Поттер в последний раз качнула колыбельку и замерла, всматриваясь в чудное личико мирно сопящего в кроватке Джеймса. Слава Мерлину, сынок всё-таки заснул. Сытый, но не вполне довольный положением вещей, младенец четверть часа потратил на борьбу с собственной пеленкой, пытаясь освободить крохотные ручки и ножки из тесного плена. Несколько дней от роду, а уже характер! Что тут скажешь: Джеймс Сириус Поттер!

Джинни, подоткнув подушку под спину, устроилась на кровати поудобнее и, взглянув в сонные покрасневшие глаза мужа, произнесла:

— Гарри, я так больше не могу…

— Тсс… Разбудишь… — он ласково приложил указательный палец к губам жены, но та недовольно скинула руку.