Фандом: Гарри Поттер. «Я научу вас, как околдовать разум и обмануть чувства. Я расскажу вам, как разлить по бутылкам известность, как заваривать славу и даже как закупорить смерть»… Но как открыть тот флакон, в котором плещутся воспоминания, сулящие Смерть?
Добавить в моё избранное
7 мин, 12 сек 761
Закончив свою речь, Дамблдор повернулся ко мне спиной и вышел из гостевой. Секунду, не больше, я смотрел на закрывшуюся дверь, а потом начал спешно собираться. На моё удивление, я был раздет до трусов, чего не делал с тех пор, как занял кабинет зельеварения в подземельях, где постоянно царил холод и гуляли сквозняки.
Спустя несколько минут я покинул кабинет директора и, спустившись в Большой Зал, неожиданно даже для себя понял, что зверски проголодался. Наблюдая, как я поглощаю снедь с тарелок перед собой, Дамблдор, сидевший во главе преподавательского стола, чему-то загадочно улыбался. Его глаза из-под очков-половинок так и светились ехидством и, чего греха таить, были до странности притягательны.
С той странной ночи и не менее безумного утра прошло несколько месяцев. Наступило лето, пора экзаменов и контрольных, но, наверное, в первый раз за все время преподавательской деятельности они меня не волновали. День за днём, каждый вечер с того самого утра я запирался в своём кабинете и пытался вскрыть флакончик с воспоминаниями, которые так безжалостно вырвал Дамблдор из моей памяти. Временами мне очень хотелось повторить ту нелепую попытку и все-таки попробовать убить директора. Лишь за одно это, за то, что лишил меня памяти, он был достоин, по моему мнению, смерти.
Но флакончик не открывался, хотя я применял все более изощрённые магические способы его открыть. Даже однажды попытался его вскрыть магловским способом, штопором, таким же, каким мой отец в моем далёком детстве открывал бутылки с вином. Но и это не помогло.
Хотя волшебные замки никогда не были моим коньком в магических науках. Я был и остаюсь непревзойдённым окклюментом и отменным зельеваром, но даже простейшая «Алохомора» мне даётся с трудом, как и любые другие заклятие, открывающие что-либо. Многие годы я потратил, чтобы вскрыть загадку пергамента, ранее отобранного Филчем у Мародёров, но не преуспел в этом, а близнецы Уизли, как мне совсем недавно рассказал Дамблдор, открыли Карту за несколько часов.
Но я не сдавался, хоть и способов открыть флакон становилось все меньше, и некоторые из них были испробованы уже по несколько раз.
Но вот однажды вечером, спустя несколько дней после окончания экзаменов, я вошёл в свой кабинет и обнаружил, что флакончик с воспоминаниям открылся. Не помня себя, я схватил и вылил содержимое в Омут памяти, не так давно оставленный мне Дамблдором на хранение. Лишь перед тем как погрузиться в Омут, я замешкался, вспомнив, что означает этот славный момент открытия моих воспоминаний. Совладав с собой, я все-таки решился просмотреть свою утраченную память того вечера.
Не прошло и получаса, как я выскочил из своего кабинета и промчался в сторону Астрономической башни. Мою левую руку жгло, я чувствовал, что этой ночью на территорию Хогвартса ступили Пожиратели Смерти.
Но больше всего меня злило то, что я увидел в Омуте памяти. О, Дамблдор был действительно прав — такие воспоминания точно были прекрасным стимулом, чтобы убить директора.
Уже поднимаясь по ступенькам Астрономической башни, я немного остыл и попытался выровнять дыхание. Никто, повторяю, никто из тех, кто был сейчас на самом верху башни, не должен был подумать, что я примчался на зов Метки словно беспородная шавка.
Наконец я достиг самого верха, я дошёл туда, где обычно студенты Хогвартса обучались астрономии, науке движения звёзд. Ныне разношёрстная компания мало походила на школьников, хотя большинство из них когда-то ими было.
— У нас тут проблема, Северус! — обратилась ко мне Беллатриса Лестрейндж, повернувшись. — Драко, кажется, не способен…
Вдруг в моей голове громким набатом прозвучали мысли Дамблдора:
— «Не сердись на меня, Северус. Ты не был в ту ночь собой. Я подлил в твой чай амортенцию. Хотя… Мне было хорошо с тобой», — мысленно произнес он, а вслух добавил сдавленным и словно умоляющим голосом: — Северус…
Волна гнева нахлынула на меня, я стиснул волшебную палочку, поднимая её, а в голове мелькали воспоминания увиденного мной в Омуте памяти.
Долгий сладостный поцелуй… Мои пальцы стискивают его серебристую, шелковистую на ощупь бороду, взмах палочки — и одежда спадает с нас. Я опускаясь на колени, безостановочно целуя его тело, и, наконец, добравшись до фаллоса, что уже ждет меня в возбужденном состоянии, глотаю его и долго, с кайфом и вожделением сосу его…
Сглотнув сперму, я поднимаюсь и заставляю так желаемого мной человека опуститься со мной на кровать, что по взмаху его палочки возникает позади нас. Я становлюсь раком и даю оттрахать меня в задницу…
Потом мы меняемся местами, и уже он глотает мой пенис, а после вздрагивает от ритмичных толчков, когда я штурмую его зад…
Прикрыв глаза, я заставил воспоминания исчезнуть из своего разума, и произнёс:
— Авада Кедавра!
Спустя несколько минут я покинул кабинет директора и, спустившись в Большой Зал, неожиданно даже для себя понял, что зверски проголодался. Наблюдая, как я поглощаю снедь с тарелок перед собой, Дамблдор, сидевший во главе преподавательского стола, чему-то загадочно улыбался. Его глаза из-под очков-половинок так и светились ехидством и, чего греха таить, были до странности притягательны.
С той странной ночи и не менее безумного утра прошло несколько месяцев. Наступило лето, пора экзаменов и контрольных, но, наверное, в первый раз за все время преподавательской деятельности они меня не волновали. День за днём, каждый вечер с того самого утра я запирался в своём кабинете и пытался вскрыть флакончик с воспоминаниями, которые так безжалостно вырвал Дамблдор из моей памяти. Временами мне очень хотелось повторить ту нелепую попытку и все-таки попробовать убить директора. Лишь за одно это, за то, что лишил меня памяти, он был достоин, по моему мнению, смерти.
Но флакончик не открывался, хотя я применял все более изощрённые магические способы его открыть. Даже однажды попытался его вскрыть магловским способом, штопором, таким же, каким мой отец в моем далёком детстве открывал бутылки с вином. Но и это не помогло.
Хотя волшебные замки никогда не были моим коньком в магических науках. Я был и остаюсь непревзойдённым окклюментом и отменным зельеваром, но даже простейшая «Алохомора» мне даётся с трудом, как и любые другие заклятие, открывающие что-либо. Многие годы я потратил, чтобы вскрыть загадку пергамента, ранее отобранного Филчем у Мародёров, но не преуспел в этом, а близнецы Уизли, как мне совсем недавно рассказал Дамблдор, открыли Карту за несколько часов.
Но я не сдавался, хоть и способов открыть флакон становилось все меньше, и некоторые из них были испробованы уже по несколько раз.
Но вот однажды вечером, спустя несколько дней после окончания экзаменов, я вошёл в свой кабинет и обнаружил, что флакончик с воспоминаниям открылся. Не помня себя, я схватил и вылил содержимое в Омут памяти, не так давно оставленный мне Дамблдором на хранение. Лишь перед тем как погрузиться в Омут, я замешкался, вспомнив, что означает этот славный момент открытия моих воспоминаний. Совладав с собой, я все-таки решился просмотреть свою утраченную память того вечера.
Не прошло и получаса, как я выскочил из своего кабинета и промчался в сторону Астрономической башни. Мою левую руку жгло, я чувствовал, что этой ночью на территорию Хогвартса ступили Пожиратели Смерти.
Но больше всего меня злило то, что я увидел в Омуте памяти. О, Дамблдор был действительно прав — такие воспоминания точно были прекрасным стимулом, чтобы убить директора.
Уже поднимаясь по ступенькам Астрономической башни, я немного остыл и попытался выровнять дыхание. Никто, повторяю, никто из тех, кто был сейчас на самом верху башни, не должен был подумать, что я примчался на зов Метки словно беспородная шавка.
Наконец я достиг самого верха, я дошёл туда, где обычно студенты Хогвартса обучались астрономии, науке движения звёзд. Ныне разношёрстная компания мало походила на школьников, хотя большинство из них когда-то ими было.
— У нас тут проблема, Северус! — обратилась ко мне Беллатриса Лестрейндж, повернувшись. — Драко, кажется, не способен…
Вдруг в моей голове громким набатом прозвучали мысли Дамблдора:
— «Не сердись на меня, Северус. Ты не был в ту ночь собой. Я подлил в твой чай амортенцию. Хотя… Мне было хорошо с тобой», — мысленно произнес он, а вслух добавил сдавленным и словно умоляющим голосом: — Северус…
Волна гнева нахлынула на меня, я стиснул волшебную палочку, поднимая её, а в голове мелькали воспоминания увиденного мной в Омуте памяти.
Долгий сладостный поцелуй… Мои пальцы стискивают его серебристую, шелковистую на ощупь бороду, взмах палочки — и одежда спадает с нас. Я опускаясь на колени, безостановочно целуя его тело, и, наконец, добравшись до фаллоса, что уже ждет меня в возбужденном состоянии, глотаю его и долго, с кайфом и вожделением сосу его…
Сглотнув сперму, я поднимаюсь и заставляю так желаемого мной человека опуститься со мной на кровать, что по взмаху его палочки возникает позади нас. Я становлюсь раком и даю оттрахать меня в задницу…
Потом мы меняемся местами, и уже он глотает мой пенис, а после вздрагивает от ритмичных толчков, когда я штурмую его зад…
Прикрыв глаза, я заставил воспоминания исчезнуть из своего разума, и произнёс:
— Авада Кедавра!
Страница 2 из 2
