Фандом: Ориджиналы. Героиня рассказа не собиралась становиться героиней и попадать в какие-либо сюжеты. Просто однажды к ней пришли и сказали: «Ты вот-вот умрешь».
Добавить в моё избранное
12 мин, 23 сек 11550
— Если есть райские кущи, то должны быть и адские чащи.
— А также пущи и рощи!
— Какие рощи, какие чащи? Это же ад, там огонь и сера, все дерево выгорит к чертям.
— К чертям, вот именно. А может, у них там специальное место отведено под чащи, чтоб дрова на растопку всегда были рядом? А то с земли таскать же замаешься…
— Нет, слушайте, если верить Данте…
— Мы не будем верить Данте! Мы не хотим верить Данте! Особенно в части про ледяной ад. Это что, я даже после смерти вынужден буду мерзнуть?
— А ты уверен, что попадешь именно в тот круг?
— А я не помню вообще, кто там сидеть должен.
— Там, если верить Данте…
— Нет, мы не будем верить Данте! Мы будем верить в адские чащи.
— Вот я всегда знал, что с этими «ча» и«ща» не без дьявольских происков! Кто вообще выдумал это дурацкое правило — писать их через«а»?
— Не гони, клевое правило, так и надо. Тренирует память и вырубает логику.
— Вырубать логику — это ж плохо, нет?
— Логики и так полным-полно в этом бренном мире, ну ее… к чертям.
— Возвращаемся к нашим чертям! И чащам!
«Хорошие ребята. Живые такие. Бойкие. Поубивала бы всех. К тем самым чертям, — думает Лида, сидя через два столика от компании. Обычно она не очень кровожадна, но сегодня у нее из головы торчит сверло. Предположительно, от дрели. Предположительно, победитовое. Кто-то загнал его ей в висок, но загнал криво, так что один конец теперь торчит из глаза. Если ощущения ей не врут. От особо громких реплик сверло вибрирует, и больно становится не только виску и глазу, но и затылку, лбу, скуле и почему-то зубам. — Филологи? Журналисты? Еще какие-то гуманитарии? Просто целая компания мальчиков, хотя бы слышавших о» Божественной комедии«? Я-то думала, их уже не бывает».
Собственные мысли напоминают Лиде старческое брюзжание, она скривилась бы, пожалуй, но кривиться больно. Обычно в таком состоянии она пьет специально прописанную таблеточку, и ее постепенно отпускает. Сегодня она ее тоже выпила, но почему-то это не помогло. В последнее время такое то и дело случается.
— Между прочим, Данте-то тоже ведь сначала очутился в сумрачном лесу! Вот они, чащи и рощи.
— Так, успокойся уже. Коллоквиум прошел, теперь до зачета можно это все вообще не вспоминать.
— Я смотрю, вы уже и забыли. Тот лес же еще до «Чистилища» даже рос.
— Ёлки, точно!
— При чем тут ёлки?
— Да я не в смысле деревьев…
«Значит, все-таки филологи или что-то в этом роде. Ну, хотя бы картину мира мне не порушили, им по программе положено это читать. Вот если бы они еще заткнулись, все и сразу. Можно через летальный исход, я не против», — только Лида притерпится к одному тембру или интонации, как слово берет кто-то другой. Голова отзывается на это волной боли. А когда они вдруг (хотя не «вдруг», конечно) начинают смеяться, то совсем невыносимо. По идее, она пришла сюда работать. Ей казалось, здесь должно быть тише, чем дома, здесь никто не кричит персонально на нее, не стучит молотком и не двигает мебель. Но на самом деле здесь примерно тот же звуковой ад, только веселый. С рощами и чащами. Лида вздыхает и смотрит на текст. Текст испытующе смотрит на нее. Написать десять тысяч знаков — не вопрос; вопрос, что с ними делать, когда оказывается, что из десяти тысяч нужно оставить семь с половиной. Надо, значит, как-то сокращать. Выбирать главное. Обычно у Лиды это неплохо получается, но сейчас ее отвлекает всё. Преимущественно, конечно, боль в виске. Но еще — трёп компании по соседству, объявления о распродажах, грохот тарелок с кухни и идиотский вопрос: на филфаках же обычно одни девочки, хорошо если хотя бы два парня на группу будет; откуда тогда целых пять мальчиков-то набралось? Со всего курса, что ли?
— Ну, может, они международники, например, — говорит девочка лет шестнадцати, усаживаясь напротив. Лида смотрит на нее с изумлением сразу по нескольким причинам. Во-первых, девочка явно обозналась, потому что зачем бы иначе она стала подсаживаться к ней и затевать какую-то беседу, вот так сразу, без «извините-можно-спасибо-здравствуйте» и так далее. Во-вторых, девочка-гот! Лида вдруг осознала, что сто лет их не видела. Вот были-были, потом как-то чаще стали встречаться эмо, а потом… потом только изредка«ведьма» какая-нибудь пройдет, в черной длинной юбке в пол да в плаще, а все равно не совсем то. А эта — прямо настоящая. Бледная, темноволосая, густо подведенные глаза, черная помада на тонких губах. Такой яркий макияж, что уже почти что грим. А ниже — кружева, рюши, воланы, и все это черное и сокрушительно прекрасное. Значит, они еще существуют. Почему же она тогда так давно их не видела? Не по тем улицам ходит, что ли? Но это только вторая причина изумления Лиды, а есть ведь еще и третья: что-что она сказала?
— Простите, что вы сказали?
— Я говорю, бывают иногда международные отделения.
— А также пущи и рощи!
— Какие рощи, какие чащи? Это же ад, там огонь и сера, все дерево выгорит к чертям.
— К чертям, вот именно. А может, у них там специальное место отведено под чащи, чтоб дрова на растопку всегда были рядом? А то с земли таскать же замаешься…
— Нет, слушайте, если верить Данте…
— Мы не будем верить Данте! Мы не хотим верить Данте! Особенно в части про ледяной ад. Это что, я даже после смерти вынужден буду мерзнуть?
— А ты уверен, что попадешь именно в тот круг?
— А я не помню вообще, кто там сидеть должен.
— Там, если верить Данте…
— Нет, мы не будем верить Данте! Мы будем верить в адские чащи.
— Вот я всегда знал, что с этими «ча» и«ща» не без дьявольских происков! Кто вообще выдумал это дурацкое правило — писать их через«а»?
— Не гони, клевое правило, так и надо. Тренирует память и вырубает логику.
— Вырубать логику — это ж плохо, нет?
— Логики и так полным-полно в этом бренном мире, ну ее… к чертям.
— Возвращаемся к нашим чертям! И чащам!
«Хорошие ребята. Живые такие. Бойкие. Поубивала бы всех. К тем самым чертям, — думает Лида, сидя через два столика от компании. Обычно она не очень кровожадна, но сегодня у нее из головы торчит сверло. Предположительно, от дрели. Предположительно, победитовое. Кто-то загнал его ей в висок, но загнал криво, так что один конец теперь торчит из глаза. Если ощущения ей не врут. От особо громких реплик сверло вибрирует, и больно становится не только виску и глазу, но и затылку, лбу, скуле и почему-то зубам. — Филологи? Журналисты? Еще какие-то гуманитарии? Просто целая компания мальчиков, хотя бы слышавших о» Божественной комедии«? Я-то думала, их уже не бывает».
Собственные мысли напоминают Лиде старческое брюзжание, она скривилась бы, пожалуй, но кривиться больно. Обычно в таком состоянии она пьет специально прописанную таблеточку, и ее постепенно отпускает. Сегодня она ее тоже выпила, но почему-то это не помогло. В последнее время такое то и дело случается.
— Между прочим, Данте-то тоже ведь сначала очутился в сумрачном лесу! Вот они, чащи и рощи.
— Так, успокойся уже. Коллоквиум прошел, теперь до зачета можно это все вообще не вспоминать.
— Я смотрю, вы уже и забыли. Тот лес же еще до «Чистилища» даже рос.
— Ёлки, точно!
— При чем тут ёлки?
— Да я не в смысле деревьев…
«Значит, все-таки филологи или что-то в этом роде. Ну, хотя бы картину мира мне не порушили, им по программе положено это читать. Вот если бы они еще заткнулись, все и сразу. Можно через летальный исход, я не против», — только Лида притерпится к одному тембру или интонации, как слово берет кто-то другой. Голова отзывается на это волной боли. А когда они вдруг (хотя не «вдруг», конечно) начинают смеяться, то совсем невыносимо. По идее, она пришла сюда работать. Ей казалось, здесь должно быть тише, чем дома, здесь никто не кричит персонально на нее, не стучит молотком и не двигает мебель. Но на самом деле здесь примерно тот же звуковой ад, только веселый. С рощами и чащами. Лида вздыхает и смотрит на текст. Текст испытующе смотрит на нее. Написать десять тысяч знаков — не вопрос; вопрос, что с ними делать, когда оказывается, что из десяти тысяч нужно оставить семь с половиной. Надо, значит, как-то сокращать. Выбирать главное. Обычно у Лиды это неплохо получается, но сейчас ее отвлекает всё. Преимущественно, конечно, боль в виске. Но еще — трёп компании по соседству, объявления о распродажах, грохот тарелок с кухни и идиотский вопрос: на филфаках же обычно одни девочки, хорошо если хотя бы два парня на группу будет; откуда тогда целых пять мальчиков-то набралось? Со всего курса, что ли?
— Ну, может, они международники, например, — говорит девочка лет шестнадцати, усаживаясь напротив. Лида смотрит на нее с изумлением сразу по нескольким причинам. Во-первых, девочка явно обозналась, потому что зачем бы иначе она стала подсаживаться к ней и затевать какую-то беседу, вот так сразу, без «извините-можно-спасибо-здравствуйте» и так далее. Во-вторых, девочка-гот! Лида вдруг осознала, что сто лет их не видела. Вот были-были, потом как-то чаще стали встречаться эмо, а потом… потом только изредка«ведьма» какая-нибудь пройдет, в черной длинной юбке в пол да в плаще, а все равно не совсем то. А эта — прямо настоящая. Бледная, темноволосая, густо подведенные глаза, черная помада на тонких губах. Такой яркий макияж, что уже почти что грим. А ниже — кружева, рюши, воланы, и все это черное и сокрушительно прекрасное. Значит, они еще существуют. Почему же она тогда так давно их не видела? Не по тем улицам ходит, что ли? Но это только вторая причина изумления Лиды, а есть ведь еще и третья: что-что она сказала?
— Простите, что вы сказали?
— Я говорю, бывают иногда международные отделения.
Страница 1 из 4
