Фандом: Thief. Хранители изменили жизнь Гаррета навсегда. И вот как это начиналось…
Добавить в моё избранное
9 мин, 6 сек 15775
Проклятые Хранители.
Это идеально передает мой опыт общения с ними. Парадокс, но я могу их загадочность и немногословность выразить двумя простыми словами. Смакую, с каким изяществом я пронзаю натуру этих ночных библиотекарей.
Я всегда был несговорчивым, и они это знали. Знали все, без исключений. Думаю, что до конца я не познаю их замыслов никогда. Они творили из меня свой образ и свое подобие, но я все равно, как назло, был противоречием всему, что им было дорого. И я стал тем, кем являюсь сейчас: пресыщенным всем.
Конечно, Хранители сказали бы: тебе предначертано. Это твоя судьба. И ты не свернешь с пути.
О да, в судьбу я верю.
Все, что случилось со мной, была всего лишь судьба, простая, незамысловатая, хотя тогда я этого и не осознавал.
Я был обычным ребенком. Мой отец был возницей, мать подносила блюда и напитки в кабаке. Эту часть своей жизни я помню мало и смутно, но кое-что в памяти сохранилось. Я был тринадцатилетним подростком, когда моя семья, скажем так, затрещала по швам.
Мой отец никогда не был алкашом или бабником. Мать не была мотовкой и шлюхой. Нет, ничего порочащего или излишне вызывающего. Хотел бы я сказать, что они пали жертвой системы, но нет, они сами приложили руку к собственной гибели. Эта пара бедняков знала, что никогда они не поднимутся выше, чем есть. И они прекратили пытаться. Совсем. Наплевали на надежды, мечты, сдались на милость неизбежности.
Впрочем, мир обошелся без них, безупречно отлаженный, как машина. Что мне не суметь, так это забыть их. Избежать уплаты налогов сильным мира сего никому не удавалось, и мои родители исключением не стали. Хаммериты отправили отца в тюрьму, где он и провел остаток жизни, а мать — я даже не знаю, что с ней случилось. Когда Хаммериты явились к нам в дом за отцом, у нее было несколько коротких секунд, пока Хаммериты выламывали дверь своими каменными молотами. Мать выскочила через черный ход, и больше я никогда ее не видел.
Кажусь ли я бессердечным? Возможно. Хранители повлияли на меня больше, чем я сам хотел бы признать.
А возможно, это потому, что я совсем ничего не должен тем людям, которые имели несчастье привести меня в этот мир. Они получили по заслугам. И я никогда не прощу их за то, что попал по их милости в руки Хранителей.
Хаммериты сломали отцу ноги и потащили его за дверь. Отец пропал, мать сбежала, а я, сжимаясь под столом в опустевшем доме размером с курятник, молился Строителю (какая ирония!), чтобы Хаммериты не вернулись еще и за мной.
Они этого так и не сделали. И — о, как же они пожалели об этом позже.
Через несколько минут, дрожа от бодрящего утреннего холода, я сделал открытие: мои ноги, в отличие от отцовских, были в полном порядке. Из-под соломенного матраса родительской кровати я вытащил самую ценную отцовскую вещь — кинжал из настоящей стали. Я понятия не имел, откуда он взялся у отца, да меня это и не волновало. И до сих пор не волнует. Важно было то, что кинжал был мне настоящей подмогой, вроде спасательного круга. Без оружия ты просто никчемный лох, решил я.
Я накинул на плечи потасканный шерстяной плащ и спрятал кинжал в его складках. Меня переполнял оптимизм. Я был вооружен, и уже в то время я был неплохим карманником. И я просто хотел найти способ выжить. А еще у меня впереди был целый день, чтобы окончательно превратиться в уличного мальчишку. Я считал, что это, конечно, будет уже насовсем, и решил начать свое перерождение в одном из старых своих прибежищ.
В тринадцать лет прибежищем был, разумеется, старый рынок, а не бордель за углом.
Потом я уже не бывал на этом рынке, но в те годы знал его превосходно. Все дети нашего квартала торчали там, мельтешили среди взрослых, проворные, как птицы, босые, с грязными ногами.
Птицы тогда еще тоже были. Это было до Эры Металла, до смога, до того, как неуправляемый прогресс Механистов уничтожил почти всю природу в Городе. Сейчас я уже не вспомню, когда в последний раз видел живую птицу. Но это не имеет значения. Птицы были чертовски шумными.
Рынок бил по нервам. Я не различал голоса спорящих из-за цен продавцов и покупателей, торговцев, рекламирующих свой товар, тележки и люди сталкивались, да поможет Строитель каждому из них на их пути. Улица была чище других, мне не нужно было то и дело перепрыгивать через горы мусора, попадающиеся на пути. Рынок был только раз в неделю, и там можно было купить все, что угодно — от отрезов ткани до скота, от книг до керамики, от картин до кожаных сандалий.
И — еда, ах да, еда. Пирамиды из яблок, корзины, полные свежей вымытой моркови, горячие, только что испеченные булки источали пар в холодном воздухе. Золотые зерна кукурузы манили из-под зеленых листьев. Отварной картофель соседствовал с жареными на гриле помидорами. И привозные деликатесы — экзотические желтые и оранжевые фрукты — так резали глаза своими красками, что на них было больно смотреть.
Это идеально передает мой опыт общения с ними. Парадокс, но я могу их загадочность и немногословность выразить двумя простыми словами. Смакую, с каким изяществом я пронзаю натуру этих ночных библиотекарей.
Я всегда был несговорчивым, и они это знали. Знали все, без исключений. Думаю, что до конца я не познаю их замыслов никогда. Они творили из меня свой образ и свое подобие, но я все равно, как назло, был противоречием всему, что им было дорого. И я стал тем, кем являюсь сейчас: пресыщенным всем.
Конечно, Хранители сказали бы: тебе предначертано. Это твоя судьба. И ты не свернешь с пути.
О да, в судьбу я верю.
Все, что случилось со мной, была всего лишь судьба, простая, незамысловатая, хотя тогда я этого и не осознавал.
Я был обычным ребенком. Мой отец был возницей, мать подносила блюда и напитки в кабаке. Эту часть своей жизни я помню мало и смутно, но кое-что в памяти сохранилось. Я был тринадцатилетним подростком, когда моя семья, скажем так, затрещала по швам.
Мой отец никогда не был алкашом или бабником. Мать не была мотовкой и шлюхой. Нет, ничего порочащего или излишне вызывающего. Хотел бы я сказать, что они пали жертвой системы, но нет, они сами приложили руку к собственной гибели. Эта пара бедняков знала, что никогда они не поднимутся выше, чем есть. И они прекратили пытаться. Совсем. Наплевали на надежды, мечты, сдались на милость неизбежности.
Впрочем, мир обошелся без них, безупречно отлаженный, как машина. Что мне не суметь, так это забыть их. Избежать уплаты налогов сильным мира сего никому не удавалось, и мои родители исключением не стали. Хаммериты отправили отца в тюрьму, где он и провел остаток жизни, а мать — я даже не знаю, что с ней случилось. Когда Хаммериты явились к нам в дом за отцом, у нее было несколько коротких секунд, пока Хаммериты выламывали дверь своими каменными молотами. Мать выскочила через черный ход, и больше я никогда ее не видел.
Кажусь ли я бессердечным? Возможно. Хранители повлияли на меня больше, чем я сам хотел бы признать.
А возможно, это потому, что я совсем ничего не должен тем людям, которые имели несчастье привести меня в этот мир. Они получили по заслугам. И я никогда не прощу их за то, что попал по их милости в руки Хранителей.
Хаммериты сломали отцу ноги и потащили его за дверь. Отец пропал, мать сбежала, а я, сжимаясь под столом в опустевшем доме размером с курятник, молился Строителю (какая ирония!), чтобы Хаммериты не вернулись еще и за мной.
Они этого так и не сделали. И — о, как же они пожалели об этом позже.
Через несколько минут, дрожа от бодрящего утреннего холода, я сделал открытие: мои ноги, в отличие от отцовских, были в полном порядке. Из-под соломенного матраса родительской кровати я вытащил самую ценную отцовскую вещь — кинжал из настоящей стали. Я понятия не имел, откуда он взялся у отца, да меня это и не волновало. И до сих пор не волнует. Важно было то, что кинжал был мне настоящей подмогой, вроде спасательного круга. Без оружия ты просто никчемный лох, решил я.
Я накинул на плечи потасканный шерстяной плащ и спрятал кинжал в его складках. Меня переполнял оптимизм. Я был вооружен, и уже в то время я был неплохим карманником. И я просто хотел найти способ выжить. А еще у меня впереди был целый день, чтобы окончательно превратиться в уличного мальчишку. Я считал, что это, конечно, будет уже насовсем, и решил начать свое перерождение в одном из старых своих прибежищ.
В тринадцать лет прибежищем был, разумеется, старый рынок, а не бордель за углом.
Потом я уже не бывал на этом рынке, но в те годы знал его превосходно. Все дети нашего квартала торчали там, мельтешили среди взрослых, проворные, как птицы, босые, с грязными ногами.
Птицы тогда еще тоже были. Это было до Эры Металла, до смога, до того, как неуправляемый прогресс Механистов уничтожил почти всю природу в Городе. Сейчас я уже не вспомню, когда в последний раз видел живую птицу. Но это не имеет значения. Птицы были чертовски шумными.
Рынок бил по нервам. Я не различал голоса спорящих из-за цен продавцов и покупателей, торговцев, рекламирующих свой товар, тележки и люди сталкивались, да поможет Строитель каждому из них на их пути. Улица была чище других, мне не нужно было то и дело перепрыгивать через горы мусора, попадающиеся на пути. Рынок был только раз в неделю, и там можно было купить все, что угодно — от отрезов ткани до скота, от книг до керамики, от картин до кожаных сандалий.
И — еда, ах да, еда. Пирамиды из яблок, корзины, полные свежей вымытой моркови, горячие, только что испеченные булки источали пар в холодном воздухе. Золотые зерна кукурузы манили из-под зеленых листьев. Отварной картофель соседствовал с жареными на гриле помидорами. И привозные деликатесы — экзотические желтые и оранжевые фрукты — так резали глаза своими красками, что на них было больно смотреть.
Страница 1 из 3
