Фандом: Гарри Поттер. Что мы делаем, Луна…
Добавить в моё избранное
11 мин, 29 сек 18371
— Знаешь, — говорю я, осторожно покачивая в руке бокал (третий? или четвертый? вроде третий) и внимательно наблюдая за тем, как густые, тяжелые темно-красные капли медленно сползают по прозрачному стеклу, — по-моему, он меня не любит.
На этой странной круглой кухне нас сегодня немного: я, Гермиона, две девчонки с Рейвенкло, которых я знаю только по именам, да и то все время путаю, и сама виновница, так сказать, торжества. Которая стоит на полу босиком — из-под длинной-длинной юбки выглядывают тонкие ступни. Ест непонятный экзотический фрукт, притащенный откуда-то ее Саламандером. И слушает мои пьяные излияния… Или не слушает, потому что по ее глазам никогда ничего нельзя толком понять. Просто облизывает тонкие до полупрозрачности пальцы с розовыми лунками ногтей, берет с тарелки еще одну ярко-оранжевую дольку и снова отправляет в рот. А потом опять облизывает пальцы… Это движение быстрого острого языка почему-то сбивает меня с мысли… О чем я говорила? Ах, да. О том, что он меня не любит.
Нашла с кем говорить о любви, а? И вообще, как можно о семейной жизни так откровенно… Совсем ты, Джинни Уизли, опустилась. Тетушки Мюриэль на тебя нет! Джинни-Джинни-Джинни… Мне всегда нравилось мое имя, звонкое, как колокольчик. Джинни-Джинни-Джинни Уизли. Но почему-то в последнее время я все чаще чувствую себя Джиневрой, хотя это имя я как раз ненавижу-терпеть-не-могу. Такое оно чопорное, скучное, взрослое. Джиневра Поттер. Да. Я теперь Джиневра, черт бы все это побрал, Поттер!
Я отпиваю из стакана, красная капля ползет вниз, ловлю ее языком. Хорошее вино. Сладкое, терпкое, густое, пахнет чем-то таким не английским. Рольф привез, вместе с фруктами, откуда-то из Южной Америки, что ли. Рольф Саламандер… Если бы не Саламандер, мы бы сейчас тут не сидели, наверное, на этой круглой кухне, не пили бы обалденное вино, закусывая фруктами и маминым печеньем. И я не напилась бы так… Или все-таки сидели бы, но по другому поводу?
Мы-то, дураки, все ждали, когда наш Невилл Луне предложение сделает. Он же по ней еще с Отряда Дамблдора сох! Когда Лавгуд на шестом курсе в Хогвартс с каникул не вернулась, мы думали, он или с ума сойдет, или Кэрроу его прикончат. Невилл тогда как с цепи сорвался! Ничего не боялся, весь в синяках, избитый ходил, каждый день нарывался… А когда все закончилось, снова краснел и молчал, с ней рядом сидя. А Луна… Не замечала, что ли? Или ей все равно было. Хотя она не злая, Лавгуд… Странная. Но вот Невиллу нравилась, только пока он с духом собирался да кругами вокруг нее ходил, появился Рольф Саламандер, давний друг отца Луны, а через неделю она объявила, что собирается замуж, и сразу после свадьбы уезжает с мужем искать своих морщерогих кизляков. И теперь мы с тут вшестером вино пьем — девичник у нас. Это Луна придумала.
— Любит — не любит, — вдруг говорит она, и я вздрагиваю: задумалась, забыла уже, о чем мы. — К сердцу прижмет — к черту пошлет… Это ничего. Бедная ты… — проводит тонкими прохладными пальцами по моей щеке, совсем легонько, как перышко прикасается. Я молчу. Пальцы ее замирают в воздухе, в миллиметре от моей кожи, смотрит мне в глаза, не мигая, прядь волос на щеке шевелится от дыхания. Она тоже молчит, долго-долго. Гермиона о чем-то беседует с рейвенкловками — до меня доносятся обрывки слов, но о чем именно они говорят, я не слышу. Прозрачные глаза на бледном лице кажутся просто огромными, губы слегка подрагивают, она улыбается, потом кивает в сторону двери:
— Пойдем?
Я соглашаюсь — пойдем. Допиваю одним глотком вино, и мы выходим во двор. Осень… Не люблю осень, никогда не любила — школу любила, а осень нет. Двор у Лавгудов тоже странный, одно слово — лавгудовский. Сливы-цеппелины я знаю, а вот это дерево, с резными листьями и ярко-красными ягодами, к которому подходит Луна — нет. Она по-прежнему босиком, листья шуршат под ее ногами, совсем негромко — она же легкая, Луна.
— Не холодно?
Она, не оборачиваясь, качает головой. Я иду за ней, смотрю, как подрагивает копна светлых вечно спутанных волос на худых плечах. Почему я иду за ней, интересно? Как привязанная, на ниточке — тонкой, невидимой, но прочной, не разорвешь. Что ты делаешь, Джинни-колокольчик? У самого дерева Луна останавливается, поворачивается ко мне — близко так, совсем близко. Лучик солнца пробивается сквозь затянувшую небо серую хмарь, путается в ее волосах, скользит по щеке.
— Фестралы, — говорит она вдруг, словно продолжая начатый разговор — или и правда продолжает? — Гарри видит фестралов.
— Луна, — меня охватывает раздражение. Опять о том, какой герой мои муж и как ему нелегко пришлось во время войны? И Луна туда же? — Мы все их теперь видим!
— Да, — она смотрит на меня, как взрослая на маленькую девочку. — Я знаю. У тебя рыжие волосы, Джинни. Твои фестралы… Они же не с тобой все время, да? Потому что у тебя такие рыжие волосы.
На этой странной круглой кухне нас сегодня немного: я, Гермиона, две девчонки с Рейвенкло, которых я знаю только по именам, да и то все время путаю, и сама виновница, так сказать, торжества. Которая стоит на полу босиком — из-под длинной-длинной юбки выглядывают тонкие ступни. Ест непонятный экзотический фрукт, притащенный откуда-то ее Саламандером. И слушает мои пьяные излияния… Или не слушает, потому что по ее глазам никогда ничего нельзя толком понять. Просто облизывает тонкие до полупрозрачности пальцы с розовыми лунками ногтей, берет с тарелки еще одну ярко-оранжевую дольку и снова отправляет в рот. А потом опять облизывает пальцы… Это движение быстрого острого языка почему-то сбивает меня с мысли… О чем я говорила? Ах, да. О том, что он меня не любит.
Нашла с кем говорить о любви, а? И вообще, как можно о семейной жизни так откровенно… Совсем ты, Джинни Уизли, опустилась. Тетушки Мюриэль на тебя нет! Джинни-Джинни-Джинни… Мне всегда нравилось мое имя, звонкое, как колокольчик. Джинни-Джинни-Джинни Уизли. Но почему-то в последнее время я все чаще чувствую себя Джиневрой, хотя это имя я как раз ненавижу-терпеть-не-могу. Такое оно чопорное, скучное, взрослое. Джиневра Поттер. Да. Я теперь Джиневра, черт бы все это побрал, Поттер!
Я отпиваю из стакана, красная капля ползет вниз, ловлю ее языком. Хорошее вино. Сладкое, терпкое, густое, пахнет чем-то таким не английским. Рольф привез, вместе с фруктами, откуда-то из Южной Америки, что ли. Рольф Саламандер… Если бы не Саламандер, мы бы сейчас тут не сидели, наверное, на этой круглой кухне, не пили бы обалденное вино, закусывая фруктами и маминым печеньем. И я не напилась бы так… Или все-таки сидели бы, но по другому поводу?
Мы-то, дураки, все ждали, когда наш Невилл Луне предложение сделает. Он же по ней еще с Отряда Дамблдора сох! Когда Лавгуд на шестом курсе в Хогвартс с каникул не вернулась, мы думали, он или с ума сойдет, или Кэрроу его прикончат. Невилл тогда как с цепи сорвался! Ничего не боялся, весь в синяках, избитый ходил, каждый день нарывался… А когда все закончилось, снова краснел и молчал, с ней рядом сидя. А Луна… Не замечала, что ли? Или ей все равно было. Хотя она не злая, Лавгуд… Странная. Но вот Невиллу нравилась, только пока он с духом собирался да кругами вокруг нее ходил, появился Рольф Саламандер, давний друг отца Луны, а через неделю она объявила, что собирается замуж, и сразу после свадьбы уезжает с мужем искать своих морщерогих кизляков. И теперь мы с тут вшестером вино пьем — девичник у нас. Это Луна придумала.
— Любит — не любит, — вдруг говорит она, и я вздрагиваю: задумалась, забыла уже, о чем мы. — К сердцу прижмет — к черту пошлет… Это ничего. Бедная ты… — проводит тонкими прохладными пальцами по моей щеке, совсем легонько, как перышко прикасается. Я молчу. Пальцы ее замирают в воздухе, в миллиметре от моей кожи, смотрит мне в глаза, не мигая, прядь волос на щеке шевелится от дыхания. Она тоже молчит, долго-долго. Гермиона о чем-то беседует с рейвенкловками — до меня доносятся обрывки слов, но о чем именно они говорят, я не слышу. Прозрачные глаза на бледном лице кажутся просто огромными, губы слегка подрагивают, она улыбается, потом кивает в сторону двери:
— Пойдем?
Я соглашаюсь — пойдем. Допиваю одним глотком вино, и мы выходим во двор. Осень… Не люблю осень, никогда не любила — школу любила, а осень нет. Двор у Лавгудов тоже странный, одно слово — лавгудовский. Сливы-цеппелины я знаю, а вот это дерево, с резными листьями и ярко-красными ягодами, к которому подходит Луна — нет. Она по-прежнему босиком, листья шуршат под ее ногами, совсем негромко — она же легкая, Луна.
— Не холодно?
Она, не оборачиваясь, качает головой. Я иду за ней, смотрю, как подрагивает копна светлых вечно спутанных волос на худых плечах. Почему я иду за ней, интересно? Как привязанная, на ниточке — тонкой, невидимой, но прочной, не разорвешь. Что ты делаешь, Джинни-колокольчик? У самого дерева Луна останавливается, поворачивается ко мне — близко так, совсем близко. Лучик солнца пробивается сквозь затянувшую небо серую хмарь, путается в ее волосах, скользит по щеке.
— Фестралы, — говорит она вдруг, словно продолжая начатый разговор — или и правда продолжает? — Гарри видит фестралов.
— Луна, — меня охватывает раздражение. Опять о том, какой герой мои муж и как ему нелегко пришлось во время войны? И Луна туда же? — Мы все их теперь видим!
— Да, — она смотрит на меня, как взрослая на маленькую девочку. — Я знаю. У тебя рыжие волосы, Джинни. Твои фестралы… Они же не с тобой все время, да? Потому что у тебя такие рыжие волосы.
Страница 1 из 3
