Любит — не любит…

Луна протягивает руку, вытаскивает из сложной прически, которую я так тщательно соорудила на голове — прически Джиневры Поттер, не Джинни Уизли — шпильки, мои рыжие волосы снова обретают свободу. Луна пропускает их между пальцев, а я не понимаю — как она оказалась так близко? Так близко-близко-близко… Я жду, когда тело отзовется холодной дрожью, с детства не люблю, когда ко мне прикасаются посторонние, маме вот можно, и братьям иногда, и Гарри… С другими я закрывала глаза, чтобы они ничего не поняли, но не с Гарри. Гарри  можно, а Гермионе уже нельзя, но она и не пытается. Луна ведь посторонняя, да? Тогда почему я позволяю ей меня трогать? Гладить по волосам, проводить самыми кончиками пальцев по щеке, протягивать мне красные, как капли вина, которое привез Рольф Саламандер, ягоды… Я беру их губами прямо с прохладной ладони, чувствую запах, легкий, незнакомый, пьянящий. Нет, третий бокал вина явно был лишним, что ты делаешь, Джинни, ты же никогда… Во рту — терпкий горький вкус раздавленной ягоды. В горле пересохло совсем. Луна улыбается, тонким пальцем проводит по моим губам:

— У тебя тут сок… Перепачкалась.

— Джинни! — если бы Гермиона не была женой моего брата и лучшей подругой (просто подругой же, правда?) моего мужа, я бы, наверное, однажды ее возненавидела. — Нам пора, поздно уже.

— Ты придешь завтра? Вечером? — быстрым шепотом, едва слышно спрашивает Луна, не убирая руки  — я стою спиной к дому, Гермиона не видит, что тонкие пальцы слегка поглаживают мои губы, а я почему-то позволяю им это. Молча позволяю. И молча соглашаюсь — приду, я приду завтра. Когда я возвращаюсь домой, Гарри уже спит, или не спит, а просто лежит, завернувшись в одеяло, лицом к стене, но проверять я не хочу. Ложусь рядом и провожу пальцами по губам. Какие у меня шершавые пальцы, оказывается…

А у Луны пальцы нежные и гладкие, такие холодные, и я дрожу, когда она гладит мое лицо и шею, и расстегивает пуговицы на блузке, и трогает мои ключицы, и я не знаю, зачем я здесь, почему пришла, почему позволяю ей это. Она… она же замуж выходит! А у меня Гарри, и я его люблю, даже если он меня — нет.

— Луна, — я отвожу ее руку, невольно замечая, насколько хрупким кажется в моем захвате ее худое запястье, — Луна, не надо. Я… Я не для этого. У меня Гарри, а у тебя Рольф.

Она тянет мою руку к себе — надо же, она, оказывается, сильная, я не могу ей сопротивляться, боюсь сделать больно, и вот уже она целует костяшки пальцев, обводит кончиком языка напряженные жилы, дует на полученный на очередной тренировке почти заживший шрам.

— Луна… Луна…

Я не понимаю, что происходит, поэтому просто закрываю глаза и чувствую, чувствую: ее легкое дыхание на моем запястье, ее язык, облизывающий мою раскрытую ладонь, ее губы, движущиеся по руке вверх, выше, выше… Зачем это, Луна?

— Потому что у тебя рыжие волосы, Джинни, — ее губы уже на моей шее, язык обводит ухо, зубы слегка прикусывают его, черт, да что она делает, что я делаю? Я целую ее — сама. Мысли о моем Гарри, о ее Саламандере, о том, что это неправильно, неправильно же, проносятся в голове — и уходят, потому что Луна целует меня в ответ. А потом…

Я не знаю, где она всему этому научилась. Может, их на Рейвенкло и такому учат… Или она уже делала все это с кем-то? Или… Или просто это — Луна Лавгуд, которую в школе дразнили полоумной и прятали ее вещи, которая носила в ушах желтые редиски, и училась вместе с нами вызывать Патронусов, и летела рядом со мной на фестрале в Министерство, и боролась с Кэрроу и Снейпом… По которой сох  мой хороший друг Невилл Лонгботтом. Которая выходит замуж… выходит замуж… Луна, что ты делаешь? Как эти тонкие холодные пальцы могут так хорошо знать мое тело? Откуда ты знаешь, что именно вот там… да, вот так… А еще губы, и язык, и ты лижешь, целуешь и прикусываешь, и я раскидываюсь на твоей узкой постели, и комкаю в пальцах покрывало, а ты — рядом, сверху, везде. Что мы делаем, Луна? И почему мне так хорошо, как никогда не бывало с Гарри, моим мужем, моим первым мужчиной, моим Гарри… Но у Гарри нет таких рук, таких губ, такой гладкой, скользящей под моими пальцами кожи, такой маленькой аккуратной груди, таких длинных ног с узкими ступнями. Что я делаю, Луна? Луна… Наверное, я сошла с ума, заразилась от нее. Безумие заразно, оказывается! Но она так стонет, раскрываясь под моими пальцами…

Мы лежим рядом, ее голова на моей груди, мои руки путаются в ее волосах… Зачем мы это сделали, Луна?

— Зачем? — спрашиваю я, прислушиваясь к шуму, доносящемуся снизу — только теперь до меня доходит, что мистер Лавгуд, кажется, все это время был в доме.

Луна приподнимается на локте, проводит пальцами по моему животу, рисует на нем круги и восьмерки, потом щекотно целует прямо в пупок.

— Тебе нужна причина, Джинни? — она вскакивает с кровати, тянется за платьем, надевает прямо на голое тело. — Пойдем чай пить. Папа ждет.