Фандом: Отблески Этерны. Перед тем как ехать в Кэналлоа, Алва и Марсель заворачивают в Валмон, где вынуждены задержаться на неделю.
Добавить в моё избранное
9 мин, 53 сек 13362
Снег не выпадал ещё ни разу, вместо него шёл противный холодный дождь, его капли свисали с голых ветвей, на земле застаивались лужи, и погода в целом не располагала к веселью, но Марсель был рад хотя бы тому, что они уехали из Олларии. Через неделю они продолжат свой путь, и впереди лежит Кэналлоа, где тепло даже зимой и наверняка полно прехорошеньких девиц и молодых сговорчивых вдовушек. Можно было сразу ехать туда, но Рокэ хотел повидаться с графом Валмоном, и Марсель и не подумал спорить. Если у Алвы к его батюшке есть какое-то дело, то он всё равно всё узнает в своё время. А пока пусть запираются в кабинете. Жаль только, что придётся всю неделю безвылазно сидеть в доме. Ни охоты, ни прогулок не предвидится, даже осенние астры, самые поздние, уже увяли, хотя только недавно их сиреневые звёздочки должны были цвести на побуревших стеблях. Пойти, что ли, сказать пару комплиментов новенькой служанке? Да только батюшка не жалует такое под собственной крышей. Скука.
От нечего делать Марсель отправился в библиотеку, полистал при свечах сонеты Веннена, накорябал на подвернувшемся листочке пошлый мадригал, прославляющий больше грудь давешней служаночки, нежели её саму, и стал зевать. Дела были превыше всего, но нельзя же забывать обо всём хорошем, светлом и радостном! Виконт с неохотой повернул голову к окну и не нашёл там ничего из вышеперечисленного. Всё было серым, как эсператистский траур. Даже в Надоре, наверное, сейчас природа более благосклонна и укрыла всё снегом. Всё же белое куда приятнее серого. Но вот молодому герцогу Окделлу вряд ли удастся развлечься в фамильном замке. Куда там развлекаться, при такой-то матушке! Нужно написать ему из Кэналлоа, а то бедняга умрёт от скуки в своём медвежьем углу. А так хоть какие-то новости.
Нет, если уж впрягся, то нечего потом жаловаться, подумал Марсель и рассердился на себя. Пообещал себе, что прикроет Алве спину, пока Окделл будет зевать по сторонам, так будь добр выполнять обещанное. И так, чтобы Алва не догадался, а вот это сложнее всего. Попробуй, защити свирепый ветер! Получилась строчка стихотворения, и Марсель записал её на чистом листе. Из этого должен выйти сонет, не меньше…
А ещё сложнее — чтобы Алва не догадался о другом. Марсель пытался следить за собой, не выдать истину нечаянным словом или жестом, но всё равно ему казалось, что Алва уже обо всём знает и держит его возле себя. Как и когда это случилось, и с кого он взял пример?
Пришёл слуга и сообщил, что граф и его гость готовятся отужинать. Марсель поднял своё бренное тело из удобного кресла и отправился в столовую. Нужно было вести себя как обычно, то есть улыбаться и остроумно шутить, и от этого оскоминой сводило скулы.
— Нижайше прошу меня простить, — поклонился он, войдя в столовую, — сонеты были слишком великолепны, чтобы я мог сразу оторваться.
Алва взглянул словно обжёг, — или это ему показалось? — а дражайший родитель посмотрел с неодобрением.
— Надеюсь, вы говорите не о сонетах собственного сочинения? — спросил батюшка. — В противном случае мне пришлось бы признать, что я взращивал астру, а вышел сорняк.
Марсель хотел обидеться и поспорить, но было слишком паршиво на душе.
— Ни в коем случае, — возразил он, отодвигая стул. — Я говорил о сонетах Веннена, с которыми мои не идут ни в какое сравнение и которые представляют собой даже не астры, а самые прелестные розы.
— И потому я бы поостерёгся всех пиитов сравнивать с сорняками, любезный граф, — с усмешкой подхватил Алва. — Хотя, не скрою, большинство современных поэтов я бы выкорчевал, если бы мне было такое позволено.
— Особенно того, про которого вы тогда говорили? — кстати вспомнил Марсель.
— Ах, да. Марио Барботта.
— Что за Барботта? — поинтересовался Бертрам. — Не слышал.
— Если же услышите, я вам не позавидую, граф! Особенно если декламировать эту великолепную поэзию станет его единственный поклонник, юноша весьма примечательный, — уверенно заявил Алва.
— Не ваш ли оруженосец? — уточнил батюшка. — Зря же вы в таком случае не взяли его с собой, я, как знаете, любопытен.
— О нет, — рассмеялся Алва. — Если бы и Ричард увлёкся Барботтой, я бы тут же освободил его от клятвы. К счастью, у него слишком хороший вкус.
Разговор зашёл в тупик. Зимняя серость словно стёрла яркие краски, заглушила смех, отняла желание говорить, спорить и радоваться. Осталась только тоска.
И всё же, о чём они говорили? Любопытство притихло было, но снова подняло голову. Недаром Алва так подчёркнуто невозмутим. Есть какие-то новости? Что-то готовится? И ведь спросить напрямую нельзя…
Алва, поужинав, извинился и покинул столовую, заявив, что собирается написать несколько писем, и Марсель совсем приуныл. Если так, значит, от него точно скрывают что-то важное. Слишком поздно он сообразил, что оставаться с батюшкой наедине в первый день приезда чревато разговором.
От нечего делать Марсель отправился в библиотеку, полистал при свечах сонеты Веннена, накорябал на подвернувшемся листочке пошлый мадригал, прославляющий больше грудь давешней служаночки, нежели её саму, и стал зевать. Дела были превыше всего, но нельзя же забывать обо всём хорошем, светлом и радостном! Виконт с неохотой повернул голову к окну и не нашёл там ничего из вышеперечисленного. Всё было серым, как эсператистский траур. Даже в Надоре, наверное, сейчас природа более благосклонна и укрыла всё снегом. Всё же белое куда приятнее серого. Но вот молодому герцогу Окделлу вряд ли удастся развлечься в фамильном замке. Куда там развлекаться, при такой-то матушке! Нужно написать ему из Кэналлоа, а то бедняга умрёт от скуки в своём медвежьем углу. А так хоть какие-то новости.
Нет, если уж впрягся, то нечего потом жаловаться, подумал Марсель и рассердился на себя. Пообещал себе, что прикроет Алве спину, пока Окделл будет зевать по сторонам, так будь добр выполнять обещанное. И так, чтобы Алва не догадался, а вот это сложнее всего. Попробуй, защити свирепый ветер! Получилась строчка стихотворения, и Марсель записал её на чистом листе. Из этого должен выйти сонет, не меньше…
А ещё сложнее — чтобы Алва не догадался о другом. Марсель пытался следить за собой, не выдать истину нечаянным словом или жестом, но всё равно ему казалось, что Алва уже обо всём знает и держит его возле себя. Как и когда это случилось, и с кого он взял пример?
Пришёл слуга и сообщил, что граф и его гость готовятся отужинать. Марсель поднял своё бренное тело из удобного кресла и отправился в столовую. Нужно было вести себя как обычно, то есть улыбаться и остроумно шутить, и от этого оскоминой сводило скулы.
— Нижайше прошу меня простить, — поклонился он, войдя в столовую, — сонеты были слишком великолепны, чтобы я мог сразу оторваться.
Алва взглянул словно обжёг, — или это ему показалось? — а дражайший родитель посмотрел с неодобрением.
— Надеюсь, вы говорите не о сонетах собственного сочинения? — спросил батюшка. — В противном случае мне пришлось бы признать, что я взращивал астру, а вышел сорняк.
Марсель хотел обидеться и поспорить, но было слишком паршиво на душе.
— Ни в коем случае, — возразил он, отодвигая стул. — Я говорил о сонетах Веннена, с которыми мои не идут ни в какое сравнение и которые представляют собой даже не астры, а самые прелестные розы.
— И потому я бы поостерёгся всех пиитов сравнивать с сорняками, любезный граф, — с усмешкой подхватил Алва. — Хотя, не скрою, большинство современных поэтов я бы выкорчевал, если бы мне было такое позволено.
— Особенно того, про которого вы тогда говорили? — кстати вспомнил Марсель.
— Ах, да. Марио Барботта.
— Что за Барботта? — поинтересовался Бертрам. — Не слышал.
— Если же услышите, я вам не позавидую, граф! Особенно если декламировать эту великолепную поэзию станет его единственный поклонник, юноша весьма примечательный, — уверенно заявил Алва.
— Не ваш ли оруженосец? — уточнил батюшка. — Зря же вы в таком случае не взяли его с собой, я, как знаете, любопытен.
— О нет, — рассмеялся Алва. — Если бы и Ричард увлёкся Барботтой, я бы тут же освободил его от клятвы. К счастью, у него слишком хороший вкус.
Разговор зашёл в тупик. Зимняя серость словно стёрла яркие краски, заглушила смех, отняла желание говорить, спорить и радоваться. Осталась только тоска.
И всё же, о чём они говорили? Любопытство притихло было, но снова подняло голову. Недаром Алва так подчёркнуто невозмутим. Есть какие-то новости? Что-то готовится? И ведь спросить напрямую нельзя…
Алва, поужинав, извинился и покинул столовую, заявив, что собирается написать несколько писем, и Марсель совсем приуныл. Если так, значит, от него точно скрывают что-то важное. Слишком поздно он сообразил, что оставаться с батюшкой наедине в первый день приезда чревато разговором.
Страница 1 из 3
