Самый худший пациент

— Был большой скандал, меня обвиняли в некомпетентности, угрожали лишить лицензии, но в конце концов позволили уйти по собственному желанию.

— Но это ведь была не ваша вина? Сбой произошёл в оборудовании.

— … Звоните, Вальдес.

— … Привет, Рамон! Знаешь… Совсем забыл тебе сказать, я не подшил к делу тот протокол… Да чего ты сразу орёшь-то?

Кальдмеер очень аккуратно снимал швы с почти зажившей руки Вальдеса, когда тот внезапно заявил:

— Вы думаете, что это ваша вина.

— Прошу прощения?

— Тот случай на операции. Вас обвинили несправедливо, просто чтобы было, на кого свалить ответственность. Они угрожали вам лишением лицензии — но вряд ли смогли бы выиграть дело, если бы вы передали его в суд. Но вы всё равно ушли, тем самым признав свою вину, из-за скандала вам пришлось даже переехать. И бросить любимую работу.

— … Я должен был более тщательно проверить оборудование перед операцией. Я был руководителем — конечно, это моя вина.

— Нет, не ваша!

— Я закончил, — Олаф критически осмотрел свежий шрам на руке Ротгера. Как он успел заметить, полицейский все свои шрамы считал едва ли не трофеями и охотно рассказывал истории об их происхождении. Правда, каждый раз новые.

— … Что ж, увидимся, когда мне снова не повезёт, — широко улыбнулся Вальдес.

— Конечно. И, Вальдес.

— Да?

— Вы должны с кем-нибудь поговорить.

— До свидания, доктор Кальдмеер.

А через день, поздно вечером, мобильный телефон Олафа ожил, оповещая о звонке с неизвестного номера.

— Я слушаю.

— Здравствуй, Олаф. Знаешь… У меня лейкемия.

— Ты хочешь об этом поговорить? — улыбнулся Кальдмеер.

— Не очень… Но один мой друг сказал, что если я это сделаю, мне станет легче.

Дальше действительно стало легче. Потом случилось ещё много чего. Олаф сделал Вальдесу выговор на тему того, что пользоваться служебным положением, чтобы достать чей-то личный телефонный номер, совсем необязательно — иногда достаточно просто спросить (не сказать, чтобы Вальдес особо проникся этой проповедью, потому что в следующий раз он раздобыл окольными путями ещё и домашний телефон Кальдмеера). Альмейда, по слухам, грозившийся пришибить Вальдеса к кошкиной матери голыми руками — после выздоровления, конечно, — лично отвёз проблемного сотрудника в больницу, в наручниках и под конвоем. Конечно, из желающих треснуть Ротгера по шее — а после, разумеется, пожелать ему скорейшего выздоровления — выстроилась целая очередь. Аларкон не разговаривал с напарником почти месяц — исправно приходя навестить его каждые два-три дня. Салина, злорадно ухмыляясь, лично позвонил тётушке Вальдеса и пригласил её пожить у него дома столько, сколько будет нужно, чтобы она могла приглядывать за непутёвым племянником, пока он проходит терапию, и уверил, что после и сам Ротгер с удовольствием поселит её у себя. Врачи онкологического отделения ещё не раз приходили в ужас, когда к их новому пациенту являлась толпа мужчин бандитской наружности, утверждающих, что они из полиции, и им можно. Даже когда те пришли, одетые по форме, и показали удостоверения, на них настороженно косились — быть может, потому, что как раз тогда Вальдесу пришлось обрить голову наголо, и весь его отдел сделал то же самое из солидарности. Олафа, который забегал почти каждый день перед работой и иногда по выходным, встречали в больнице куда теплее. Терапия предстояла нелёгкая, прогнозы врачей были противоречивыми, лечение следовало начать гораздо раньше… Но всё это было потом, и далось Вальдесу куда легче, чем тот, самый первый разговор по душам, когда он, сцепив зубы и резко выдохнув, впервые в жизни признался:

— Мне страшно. И мне нужна помощь.

И всё остальное почему-то вдруг оказалось не таким уж и страшным.