Фандом: Отблески Этерны. Не было никаких проблем у врача-травматолога Олафа Кальдмеера, пока в один прекрасный день он не помог сломавшему руку незнакомцу добраться до травмпункта.
Добавить в моё избранное
34 мин, 27 сек 2164
Блондин выглядел крайне сердитым и непрерывно ругался, не особо стесняясь в выражениях, так что Олаф довольно быстро узнал всё, что напарник (а это оказался именно он) Вальдеса думает о методах слежки последнего, а также о его умственных способностях, таланте влезать в неприятности, самоубийственной идее внедрения в подпольный бойцовский клуб и о его же совершенно идиотской привычке никогда никому ничего не рассказывать и звонить напарнику только для того, чтобы сообщить: «я его уже нашёл и даже почти поймал, не мог бы ты отвезти меня в травмпункт», и что вообще за дебильная идея — ехать в травмпункт на другом конце города? Дальше Кальдмеер слушать не стал и выставил любителя обсценной лексики за дверь: Ротгера начало тошнить, так что Олаф был всерьёз обеспокоен вероятностью сотрясения мозга. Впрочем, Вальдес, как только снова смог внятно говорить, убедил доктора, что тошнота началась ещё до боя, а по голове его не били («не успели» — самодовольно сообщил он). Тошнота без особой причины показалась Кальдмееру ещё более подозрительной, к тому же случалась она не в первый раз, да и выглядел Ротгер в последнее время довольно изнурённым. Хотя хроническая усталость легко объяснялась спецификой работы и, насколько Олафу было известно, за последние полгода Вальдес умудрился трижды переболеть гриппом, не уходя при этом на больничный. В любом случае, опыт общения с Ротгером подсказывал, что расспросы будут пустой тратой времени.
Опыт общения с Ротгером, как и само общение, к слову сказать, был вещью довольно противоречивой. Во время приёма, несмотря на то, что Вальдес вроде бы болтал без умолку, в конце концов Олаф всегда с удивлением обнаруживал себя живейшим участником какой-нибудь интересной беседы — и получал от этой беседы настоящее удовольствие. И он даже не был удивлён тому, что спустя каких-то пару месяцев они с Вальдесом стали добрыми приятелями. На самом деле, Кальдмеер был почти уверен, что они могли бы стать хорошими друзьями — а для него было совсем не свойственно вот так запросто разбрасываться своим расположением. Было ли дело в том, что после переезда из Дриксен, где остались и любимая когда-то работа, и любимые до сих пор друзья, доктор чувствовал себя одиноко, или же в самом Вальдесе, невзирая на зашкаливающее количество раздражающих черт, было что-то настолько располагающее — Олаф не знал. Что он точно знал — так это то, что нельзя стать другом человеку, который этого не хочет. А Ротгер, судя по всему, не хотел.
На первый взгляд Вальдес казался человеком крайне компанейским: даже сидя в приёмной среди других пациентов он в считанные минуты ухитрялся обзавестись новыми знакомыми, переходя с ними на панибратское «ты» едва ли не с первого слова. К Кальдмееру же ставший постоянным пациент неизменно обращался, используя вежливое«вы» — слишком легкомысленным для официального обращения тоном, но всегда упорно именуя его«доктором», почти никогда не добавляя к этому даже фамилии. Зато все эти коридорные знакомые были одноразовыми: встретившись сегодня и проговорив всё время ожидания приёма, назавтра они уже не вспоминали ни имён, ни лиц друг друга. С Олафом Ротгер всегда начинал пустую болтовню на ничего не значащие темы, и, кажется, ни один из них не понимал, каким образом от «замечательная сегодня погода» они переходили к«кто бы мог подумать, что вам тоже нравится эта книга, а что вы думаете вот об этом спорном моменте?» — но стоило Вальдесу вспомнить, что они, вообще-то, пациент и доктор, а не старые приятели, сидящие в баре за кружкой пива, как он сворачивал разговор. Вальдес врал о том, почему предпочитает травмпункт полноценной больнице — но на вопрос, почему он приходит сюда только в смену Олафа, честно признался, что после первого же приёма посмотрел и запомнил расписание принимавшего его доктора, чтобы прийти именно к нему.«Потому что вы подобрали меня на улице, и теперь вам придётся нести за это ответственность», — отшутился потом полицейский. Он всегда шутил и смеялся — но его смех часто казался Кальдмееру наигранным, фальшивым, словно грим, не смытый клоуном после выступления. Ротгер выглядел по-настоящему открытым и общительным — но никогда не рассказывал о себе ничего важного. Все его истории были: «вот знал я одного парня, который», «был у нас на работе один интересный случай», «а вы слышали когда-нибудь о», и никогда не были: «однажды я» или хотя бы«вот как-то раз мы». Именно Вальдес являлся инициатором их общения — Кальдмееру бы и в голову никогда не пришло навязывать подобное пациенту, — и было похоже, что ему это почему-то действительно очень нужно. Он нёс очередную ерунду с неизменной улыбкой на лице, но смотрел прямо перед собой таким потерянным взглядом, что казалось, что вот сейчас он сам себя прервёт на полуслове — и, наконец, заговорит о том, о чём по-настоящему хочет поговорить. Но этого никогда не случалось.
Опыт общения с Ротгером, как и само общение, к слову сказать, был вещью довольно противоречивой. Во время приёма, несмотря на то, что Вальдес вроде бы болтал без умолку, в конце концов Олаф всегда с удивлением обнаруживал себя живейшим участником какой-нибудь интересной беседы — и получал от этой беседы настоящее удовольствие. И он даже не был удивлён тому, что спустя каких-то пару месяцев они с Вальдесом стали добрыми приятелями. На самом деле, Кальдмеер был почти уверен, что они могли бы стать хорошими друзьями — а для него было совсем не свойственно вот так запросто разбрасываться своим расположением. Было ли дело в том, что после переезда из Дриксен, где остались и любимая когда-то работа, и любимые до сих пор друзья, доктор чувствовал себя одиноко, или же в самом Вальдесе, невзирая на зашкаливающее количество раздражающих черт, было что-то настолько располагающее — Олаф не знал. Что он точно знал — так это то, что нельзя стать другом человеку, который этого не хочет. А Ротгер, судя по всему, не хотел.
На первый взгляд Вальдес казался человеком крайне компанейским: даже сидя в приёмной среди других пациентов он в считанные минуты ухитрялся обзавестись новыми знакомыми, переходя с ними на панибратское «ты» едва ли не с первого слова. К Кальдмееру же ставший постоянным пациент неизменно обращался, используя вежливое«вы» — слишком легкомысленным для официального обращения тоном, но всегда упорно именуя его«доктором», почти никогда не добавляя к этому даже фамилии. Зато все эти коридорные знакомые были одноразовыми: встретившись сегодня и проговорив всё время ожидания приёма, назавтра они уже не вспоминали ни имён, ни лиц друг друга. С Олафом Ротгер всегда начинал пустую болтовню на ничего не значащие темы, и, кажется, ни один из них не понимал, каким образом от «замечательная сегодня погода» они переходили к«кто бы мог подумать, что вам тоже нравится эта книга, а что вы думаете вот об этом спорном моменте?» — но стоило Вальдесу вспомнить, что они, вообще-то, пациент и доктор, а не старые приятели, сидящие в баре за кружкой пива, как он сворачивал разговор. Вальдес врал о том, почему предпочитает травмпункт полноценной больнице — но на вопрос, почему он приходит сюда только в смену Олафа, честно признался, что после первого же приёма посмотрел и запомнил расписание принимавшего его доктора, чтобы прийти именно к нему.«Потому что вы подобрали меня на улице, и теперь вам придётся нести за это ответственность», — отшутился потом полицейский. Он всегда шутил и смеялся — но его смех часто казался Кальдмееру наигранным, фальшивым, словно грим, не смытый клоуном после выступления. Ротгер выглядел по-настоящему открытым и общительным — но никогда не рассказывал о себе ничего важного. Все его истории были: «вот знал я одного парня, который», «был у нас на работе один интересный случай», «а вы слышали когда-нибудь о», и никогда не были: «однажды я» или хотя бы«вот как-то раз мы». Именно Вальдес являлся инициатором их общения — Кальдмееру бы и в голову никогда не пришло навязывать подобное пациенту, — и было похоже, что ему это почему-то действительно очень нужно. Он нёс очередную ерунду с неизменной улыбкой на лице, но смотрел прямо перед собой таким потерянным взглядом, что казалось, что вот сейчас он сам себя прервёт на полуслове — и, наконец, заговорит о том, о чём по-настоящему хочет поговорить. Но этого никогда не случалось.
Страница 4 из 10
