Коллеги

Ну что, империя нанесла ответный удар?

— Да нет, Ведерников тут как раз по нашему профилю. Черепно-мозговая и сложный перелом со смещением. Но если ты так по нему стосковался — забирай. Вместе с новым клиентом. И тоже, представь — Темный Лорд! Урожайная какая весна на лордов выдалась, не поверишь.

— О как. Что, тоже Дарт Вейдер? А может, сам Палпатин — он же Дарт Сидиус?

— Нет. Это у нас Темный Лорд. Он же Волдеморт, он же глава Ордена вальпургиевых рыцарей, или Пожирателей Смерти. Короче, страх и ужас, летящий на крыльях ночи.

— Что-то новенькое. Таких у нас еще не было. Американцы что, новый ужастик сняли? Так кто ты такой?

— Не помню.

— Ты гляди. Фамилия, имя, отчество?

— Не помню. Меня уже спрашивали.

— И ведь не врёт. Действительно не помнит, — со знанием дела произнес опасный посетитель. — Я такие вещи сразу вижу — поработай с моё! Нет, Яша, не отбрыкивайся. Это тоже твой клиент. Посттравматическая амнезия. Очухается — вспомнит. Так что лечи обоих, да через недельку выписывай, чего казенные харчи проедать. У вас тут и без того каждый второй с пограничным расстройством. Ведерников, ты как? Снова Дарт Вейдер?

— Со мной все в порядке, Борис Аркадьевич.

— Видишь? И этому полегчало. Не иначе, доблестная милиция вылечила. Надо будет этого лейтенанта к нам в Черноисточинск позвать — глядишь, половина палат освободится. Пошли, Яша, обедать пора.

Вечером к ним пришла посетительница — маленькая старушка с матерчатой сумкой в руках. «Бабка с авоськой» — так однажды сказал Тони.

— Здорово, Аника-воин! — поприветствовала она соседа. — И ты здесь? А говорили, что тебя опять в дурку упекли.

— Здравствуйте, баба Дуся! — радостно отозвался сосед. — Вот, сюда загремел на неделю. Сотрясение мозга да перелом какой-то нехороший.

— Чему там у тебя трястись-то? — хмыкнула старушка. — Ну а ты, крестник, оклемался? — и вопросительно уставилась на него.

— Я? Ваш крестник? — изумился он. Никогда у него никаких крестных не было. И вообще никого. Только Тони… И вдруг перед глазами встала картинка: Тони старинным фамильным кинжалом делает надрез сначала на своей руке, а потом на его — и их кровь смешивается… и все снова исчезает в заполнившем его память тумане.

— Ну а кто же еще. Я ж тебя на пустыре и нашла, за леспромхозовским бараком. Лежал весь в кровище, я думала — мертвый, а ты застонал. Ну я побежала в барак, «Скорую» вызывать — там телефон-то на вахте, потом со«Скорой» ругалась. Чтобы тебя в больницу свезли да положили. Саманович небось до сих пор меня костерит, не хотел он тебя брать-то. Так что считай, что второй раз родился. Можешь отмечать 3 мая 1998 года как день рождения. Твой-то когда?

— Не помню… — снова пробормотал он.

— А ничего, вспомнишь. Отлежишься немного, и в башке все устаканится. Я вам тут передачу принесла, знаю я, как в больнице кормят.

Бабка сноровисто достала из своей сумки стеклянную банку с розовой жидкостью и замотанную в махровое полотенце кастрюльку. Следом показались две тарелки, две ложки и все те же стаканы. От кастрюльки пахло чем-то вкусным и смутно знакомым.

— Пельмени? — неуверенно спросил он. Тони как-то затащил его в русский ресторанчик… где это было?

— Ну мужики! Как самого зовут, забыл, а про жратву всегда вспомнит! Вареники это, с картошкой. Где ж я мяса-то на пельмени наберу, сам подумай. Пенсию вон по полгода не платят. Да вот еще киселя вам сварила, ешьте на здоровье.

— Спасибо, баба Дуся! — проникновенно сказал сосед, раскладывая эти… вареники по тарелкам. — Что бы мы без тебя делали…

— Известно что, голодом бы сидели. Ты же, считай, мне не чужой — с Шурой, бабкой твоей, мы еще до войны на Татауровском прииске колотились, потом в госпитале санитарками работали. Там она мать твою, Милку, от Петьки Зайцева и родила. Петьке-то что? Подлечился, да с одной-то рукой к себе под Рязань и уехал, а про ребенка и знать не знал. Я как ей говорила — напиши ему, ну куда ты с дитём? Нет, говорит. Дура была, думала, тот сам к ней приедет. И мать твоя в ту же породу вышла, упокой Господи их души. Невесть от кого тебя родила — и ведь не гуляла ни с кем! Они вот померли уж обе — так хоть я за тобой, дураком, пригляжу. Пропадёшь ведь один.

— Не пропаду, баба Дуся, — отозвался сосед.

— И то верно. Вас оглоблей не пришибешь. Что тебя, что этого… крестничка моего. Как хоть звать тебя, мил человек? Ты в бреду вроде Володей назывался?

— Нет, — тихо отозвался он. — Не Володей.

— Ну ладно, пойду я. Посуду-то вам оставлю, завтра еще чего принесу.

В дверь заглянула женщина в белом халате, которая ставила им уколы.

— Время, баба Дуся!

— Иду уже. А ты, Надежда, к Петровичу в пятую палату загляни. И с терапии позови кого, как бы ночью он не отошел.

— Да типун тебе на язык, баба Дуся!