Фандом: Ориджиналы. Большие города — как коллекции необычных и разнообразных вещей.
Добавить в моё избранное
5 мин, 11 сек 19528
Получится грабёж.
— И что плохого в грабеже?
— Репутация, — Эни делает серьёзное лицо и назидательно поднимает короткий указательный палец.
С невинной фантазией у неё полный порядок. Как и у него, в общем-то.
Эни не удивляется, находя рано утром подсунутые под дверь записки с однообразными фразами наподобие «я приду в восемь», или «на ужин не жди», — количество слов в предложениях свидетельствует о крайне скудной филологической фантазии их незадачливого автора, о дефиците его медленно сыплющегося песком беспомощного времени и о весьма компактно укомплектованном складе его технарского ума. Эни привыкла не удивляться долгому отсутствию при наличии такого знакомого: она просто-напросто безжалостно дерёт Эльмара за уши и хлопает по щекам, когда он не без виноватой тени на осунувшемся скуластом лице появляется на пороге. И за недельную отсидку в холодном помещении без шарфа и перчаток — помещение университета уже давно не отапливают, — и за ссадины на шее, и за нехорошую, бесплатно подцепленную в сквозняке простуду. А потом с тяжким вздохом тащится на кухню — разогревать ужин. А потом, выпроводив гостя, пересчитывает скопившиеся за месяц записки, аккуратно сложенные и хранимые в письменном столе под ворохом потёртых папок, содержание которых необходимо знать к зимним экзаменам, и улыбается: за октябрь их накопилось лишь четыре штуки.
Малышка Анна-Мари Хеймбольд не думает переезжать обратно в родной город, и это такой же решённый факт, как то, что сегодня в парке будут выкручены ещё три лампы, а наутро у местных сторожей появится ещё одна замысловатая головная боль, наличие которой вспыхивает пятнами эпидемий то редко, то часто, докучая большому шумному муравейнику досадливыми маленькими катастрофами.
Эни-бывшая-ремонтница потуже завязывает шарф, чуть ли не упаковывая в него щёки и слегка курносый нос, и, подбежав к трамвайной остановке, высматривает в предутренней уличной дымке красную тень измотанного, ещё сонного в семь утра городского трамвая, и спешит на лекции, оставив обед под крышкой на столе, а записку — в почтовом ящике.
Эни в тёплых ботинках и клетчатой юбке прекрасно помнит, что на дне большого кармана, под мешаниной, состоящей из мятых листков с конспектами, гаек, попросту подобранных на улице ярких осколков цветного стекла, Эльмар таскает кольцо с двумя поцарапанными ключами.
Семь утра без десяти. Туман, угасающий глазами лампочек-светляков, медленно рассыпается в улицах. Начинают торопливыми тараканами расползаться цветные машины.
Муравейник, раскинувшийся в петлях реки и дорог, продолжает жить.
— И что плохого в грабеже?
— Репутация, — Эни делает серьёзное лицо и назидательно поднимает короткий указательный палец.
С невинной фантазией у неё полный порядок. Как и у него, в общем-то.
Эни не удивляется, находя рано утром подсунутые под дверь записки с однообразными фразами наподобие «я приду в восемь», или «на ужин не жди», — количество слов в предложениях свидетельствует о крайне скудной филологической фантазии их незадачливого автора, о дефиците его медленно сыплющегося песком беспомощного времени и о весьма компактно укомплектованном складе его технарского ума. Эни привыкла не удивляться долгому отсутствию при наличии такого знакомого: она просто-напросто безжалостно дерёт Эльмара за уши и хлопает по щекам, когда он не без виноватой тени на осунувшемся скуластом лице появляется на пороге. И за недельную отсидку в холодном помещении без шарфа и перчаток — помещение университета уже давно не отапливают, — и за ссадины на шее, и за нехорошую, бесплатно подцепленную в сквозняке простуду. А потом с тяжким вздохом тащится на кухню — разогревать ужин. А потом, выпроводив гостя, пересчитывает скопившиеся за месяц записки, аккуратно сложенные и хранимые в письменном столе под ворохом потёртых папок, содержание которых необходимо знать к зимним экзаменам, и улыбается: за октябрь их накопилось лишь четыре штуки.
Малышка Анна-Мари Хеймбольд не думает переезжать обратно в родной город, и это такой же решённый факт, как то, что сегодня в парке будут выкручены ещё три лампы, а наутро у местных сторожей появится ещё одна замысловатая головная боль, наличие которой вспыхивает пятнами эпидемий то редко, то часто, докучая большому шумному муравейнику досадливыми маленькими катастрофами.
Эни-бывшая-ремонтница потуже завязывает шарф, чуть ли не упаковывая в него щёки и слегка курносый нос, и, подбежав к трамвайной остановке, высматривает в предутренней уличной дымке красную тень измотанного, ещё сонного в семь утра городского трамвая, и спешит на лекции, оставив обед под крышкой на столе, а записку — в почтовом ящике.
Эни в тёплых ботинках и клетчатой юбке прекрасно помнит, что на дне большого кармана, под мешаниной, состоящей из мятых листков с конспектами, гаек, попросту подобранных на улице ярких осколков цветного стекла, Эльмар таскает кольцо с двумя поцарапанными ключами.
Семь утра без десяти. Туман, угасающий глазами лампочек-светляков, медленно рассыпается в улицах. Начинают торопливыми тараканами расползаться цветные машины.
Муравейник, раскинувшийся в петлях реки и дорог, продолжает жить.
Страница 2 из 2
