Фандом: Шерлок BBC. Джеймс Мориарти, который не оставляет Шерлока в покое; Шерлок Холмс, который пытается не упустить ничего из внимания; и зыбкая тень их общего прошлого — тень по имени Ричард Брук.
Добавить в моё избранное
75 мин, 28 сек 15830
И больше ничего не объясняет.
Он все-таки написал. Джим смотрел в постепенно тускнеющий экран ноутбука, читал одну строку за другой, разбирал каждую букву в сообщении на сайте Шерлока, однако ничего не находил между строк. Как будто Холмс не получил ту особую лилию, как будто не догадался как следует ее изучить… как будто все еще ничего не понял.
Слишком тонкая подсказка? Но ведь Шерлок сам подал эту идею, пускай и не ему, а Ричарду Бруку в его исполнении. Даже если детектив забыл этот нюанс, то, увидев структурную формулу, должен был вспомнить и пересмотреть факты. Почему же этого не случилось?
Джим был разочарован. Совсем немного — он такие надежды возлагал на Шерлока, он так… ждал этого. Сдерживал себя из последних сил: не показываться ему на глаза, не писать ему, не дразнить его, и наконец сдался, уступив своим желаниям, той тяге, которая с каждым днем все крепла. А в итоге получил только официальное приглашение, в котором не было ни единого слова, которое можно было воспринять двусмысленно.
«Пожалуйста, забери».
Джим чувствовал себя виноватым — самую малость, — потому что всегда был на несколько шагов впереди, всегда вел в этой игре. Даже когда бросил Шерлока на произвол судьбы, когда умер для него, перестав быть заметным. Джим знал, что Шерлок ищет и его самого, и Ричарда, следы которого начисто затерялись, а информация крупными кусками начала пропадать из открытого доступа. Он считал это правильным, думал, что должен прекратить зашедший слишком далеко фарс, обрубить на корню те эмоции, которые начал вызывать в нем Шерлок Холмс. Или не в нем, а в Ричарде? Джим редко когда снисходил до анализа, но в моменты, когда это случалось, он ловил себя на том, что не может понять, где лежит грань между ним и той личностью, которую он создал и в которую так плотно вжился.
Потом Мориарти устал от маскировок. Устал прятаться и оберегать инкогнито, перестал видеть в этом смысл и настоящую пользу, да и понял, что Шерлок и его брат больше не прикладывают таких усилий для того, чтобы его найти. Джим был королем подпольной игры, императором интриг и настоящим богом многоходовых комбинаций, и он не выдерживал, когда подолгу не применял своих талантов. Он был гением, а гении заслуживают признания.
— Некоторые — посмертно.
Вот кому не было дела до душевных терзаний, так это Морану. Тот откровенно плевал на славу и известность, на уважение и обожание — лишь бы безопасность была в порядке. Лишь бы никто из проверенных людей не превратился в крысу (или лишь бы успеть пустить пулю в его голову до того, как превратится). Лишь бы в правительстве или полиции не заметили чего-то странного или подозрительного. Лишь бы Джим не выкинул неожиданно что-нибудь эдакое.
Именно из-за последней предосторожности Мориарти составлял свой план в полном одиночестве, обращаясь разве что к фотографии покойного Магнуссена, который прежде был ему хорошим советчиком. На снимке Чарльз взглядом выражал одобрение всему, что бы ни предложил Джим, а тому ничего больше и не было нужно. Его живой и находчивый ум неустанно требовал деятельности, а ограничители вроде Морана плохо на него влияли.
— Я из-за тебя отупею, — ворчал Джим. — Мог бы ты просто выполнять работу и не лезть не в свое дело?
— Это мое дело тоже. Ты хочешь поставить под удар всех нас, я чувствую.
— Вот и нет.
— Ты уже один раз сделал это, и тогда тоже причина была в Холмсе.
— А вот и нет.
— Тебе память отшибло? — кресло крутанулось на сто восемьдесят градусов, потом жесткая рука Морана удержала его за спинку, и Джим оказался лицом к лицу с полковником. — Или мы просто так на полтора года ушли в подполье?!
— Так было нужно.
Джима восхищала эта ярость, чистая злость, хищная и звериная. Сам он так не мог — злился, конечно, похлеще Морана, но что-то отличалось. Ненависть Джима была топким смолянистым болотом, разливающимся вокруг, в болоте этом вяз каждый, кого оно касалось, и после медленно уходил под воду. И чем больше сопротивлялся, тем скорее тонул. Из Себастьяна же чувства вырывались как порывы ледяного арктического ветра — неприятно и порой страшно, но не смертельно. Полковник не рубил сплеча, а Джим мог, и порой немного об этом жалел.
— И я слишком тупой, чтобы понять. Нет, Джим, в идиотских планах я больше не участвую!
— А я как раз хотел, чтобы ты поймал доктора Уотсона. Судя по тому, что Шерлок назначил встречу на эту полночь — малыш Джон поехал к даме сердца. Постарайся ее не напугать.
— Джим, нет.
Мориарти скупо улыбнулся. Он знал интонацию, с которой Себастьян Моран говорил настоящее «нет», и это была не она.
«Бассейн. Полночь».
Джим заставил себя не торопиться во время сборов. Он уже получил сообщение от Морана: Джон Уотсон был готов, его дама не пострадала, а даже осталась в плюсе — ей прислали букет цветов и открытку с извинениями.
4 — бассейн
«Нашел планы Брюса-Партингтона».Он все-таки написал. Джим смотрел в постепенно тускнеющий экран ноутбука, читал одну строку за другой, разбирал каждую букву в сообщении на сайте Шерлока, однако ничего не находил между строк. Как будто Холмс не получил ту особую лилию, как будто не догадался как следует ее изучить… как будто все еще ничего не понял.
Слишком тонкая подсказка? Но ведь Шерлок сам подал эту идею, пускай и не ему, а Ричарду Бруку в его исполнении. Даже если детектив забыл этот нюанс, то, увидев структурную формулу, должен был вспомнить и пересмотреть факты. Почему же этого не случилось?
Джим был разочарован. Совсем немного — он такие надежды возлагал на Шерлока, он так… ждал этого. Сдерживал себя из последних сил: не показываться ему на глаза, не писать ему, не дразнить его, и наконец сдался, уступив своим желаниям, той тяге, которая с каждым днем все крепла. А в итоге получил только официальное приглашение, в котором не было ни единого слова, которое можно было воспринять двусмысленно.
«Пожалуйста, забери».
Джим чувствовал себя виноватым — самую малость, — потому что всегда был на несколько шагов впереди, всегда вел в этой игре. Даже когда бросил Шерлока на произвол судьбы, когда умер для него, перестав быть заметным. Джим знал, что Шерлок ищет и его самого, и Ричарда, следы которого начисто затерялись, а информация крупными кусками начала пропадать из открытого доступа. Он считал это правильным, думал, что должен прекратить зашедший слишком далеко фарс, обрубить на корню те эмоции, которые начал вызывать в нем Шерлок Холмс. Или не в нем, а в Ричарде? Джим редко когда снисходил до анализа, но в моменты, когда это случалось, он ловил себя на том, что не может понять, где лежит грань между ним и той личностью, которую он создал и в которую так плотно вжился.
Потом Мориарти устал от маскировок. Устал прятаться и оберегать инкогнито, перестал видеть в этом смысл и настоящую пользу, да и понял, что Шерлок и его брат больше не прикладывают таких усилий для того, чтобы его найти. Джим был королем подпольной игры, императором интриг и настоящим богом многоходовых комбинаций, и он не выдерживал, когда подолгу не применял своих талантов. Он был гением, а гении заслуживают признания.
— Некоторые — посмертно.
Вот кому не было дела до душевных терзаний, так это Морану. Тот откровенно плевал на славу и известность, на уважение и обожание — лишь бы безопасность была в порядке. Лишь бы никто из проверенных людей не превратился в крысу (или лишь бы успеть пустить пулю в его голову до того, как превратится). Лишь бы в правительстве или полиции не заметили чего-то странного или подозрительного. Лишь бы Джим не выкинул неожиданно что-нибудь эдакое.
Именно из-за последней предосторожности Мориарти составлял свой план в полном одиночестве, обращаясь разве что к фотографии покойного Магнуссена, который прежде был ему хорошим советчиком. На снимке Чарльз взглядом выражал одобрение всему, что бы ни предложил Джим, а тому ничего больше и не было нужно. Его живой и находчивый ум неустанно требовал деятельности, а ограничители вроде Морана плохо на него влияли.
— Я из-за тебя отупею, — ворчал Джим. — Мог бы ты просто выполнять работу и не лезть не в свое дело?
— Это мое дело тоже. Ты хочешь поставить под удар всех нас, я чувствую.
— Вот и нет.
— Ты уже один раз сделал это, и тогда тоже причина была в Холмсе.
— А вот и нет.
— Тебе память отшибло? — кресло крутанулось на сто восемьдесят градусов, потом жесткая рука Морана удержала его за спинку, и Джим оказался лицом к лицу с полковником. — Или мы просто так на полтора года ушли в подполье?!
— Так было нужно.
Джима восхищала эта ярость, чистая злость, хищная и звериная. Сам он так не мог — злился, конечно, похлеще Морана, но что-то отличалось. Ненависть Джима была топким смолянистым болотом, разливающимся вокруг, в болоте этом вяз каждый, кого оно касалось, и после медленно уходил под воду. И чем больше сопротивлялся, тем скорее тонул. Из Себастьяна же чувства вырывались как порывы ледяного арктического ветра — неприятно и порой страшно, но не смертельно. Полковник не рубил сплеча, а Джим мог, и порой немного об этом жалел.
— И я слишком тупой, чтобы понять. Нет, Джим, в идиотских планах я больше не участвую!
— А я как раз хотел, чтобы ты поймал доктора Уотсона. Судя по тому, что Шерлок назначил встречу на эту полночь — малыш Джон поехал к даме сердца. Постарайся ее не напугать.
— Джим, нет.
Мориарти скупо улыбнулся. Он знал интонацию, с которой Себастьян Моран говорил настоящее «нет», и это была не она.
«Бассейн. Полночь».
Джим заставил себя не торопиться во время сборов. Он уже получил сообщение от Морана: Джон Уотсон был готов, его дама не пострадала, а даже осталась в плюсе — ей прислали букет цветов и открытку с извинениями.
Страница 2 из 21
