Фандом: Отблески Этерны. Одно маленькое недоразумение может изменить всё.
Добавить в моё избранное
344 мин, 52 сек 21145
А при следующем же толчке его пронзило такое удовольствие, что он не выдержал: Дик заорал, вцепился в камень и излился себе под живот, содрогаясь в спазмах. Больше он ничего не помнил.
Он очнулся в мягкой ласковой темноте, усталый и опустошённый. Хотелось спать или погрузиться в благословенную темноту навсегда. Дик словно всем телом ощущал окружающий его камень, но от этого странного единения не становилось тревожно — наоборот, спокойно.
— Ты всегда теряешь сознание от избытка чувств? — спросил Манрик, поудобнее устраивая его голову у себя на коленях.
— Не-ет, — ответил Дик, удивляясь тому, как порочно и хрипло звучит его голос. — Просто было очень хорошо… Спасибо.
Они помолчали, слушая глухую каменную тишину. Дик нарушил молчание первым:
— А то, что между нами… это что? Любовь?
Манрик хмыкнул, пригладил ему волосы. Дик зажмурился, чтобы темнота стала окончательной.
— Я не знаю, Дикон, можно ли это назвать любовью. Я к тебе… привязался. Мне без тебя будет плохо.
— Мне тоже, — прошептал Дик. — Поговорить не с кем — и вообще…
— Я знаю, как это, когда не с кем поговорить…
— Но ведь если все узнают… это будет ужасно, — поделился Дик своим страхом. — Матушка проклянёт меня и не пустит домой. И все будут смотреть, показывать пальцами и говорить, что я совсем как Джастин…
Манрик погладил его по скуле, на ощупь провёл пальцем по губам.
— Разве ты ещё не понял, что миру на тебя наплевать? Никого не интересует, кто ты, что делаешь и с кем спишь. Ты — один из тысячи тысяч, живущих здесь. И все эти пафосные стихи о страдании, которому сочувствует весь мир, — только бредни. И даже если тебя не пустят домой — что с того? Ты же не умрёшь с голоду и не останешься без крыши над головой, верно? А про Джастина… всего лишь гнусный слух, распущенный Штанцлером. Не слушай больше грязных придворных сплетен.
Потрясённый Дик Штанцлера решил оставить на потом.
— Но как тогда жить, если всем наплевать? — со слезами в голосе спросил он, понимая, что Манрик прав. На него, Дика, всегда всем было наплевать. Матушку волновал не её сын, а Повелитель Скал, Алва приобрёл себе забавную игрушку, от которой избавился, как только она надоела. А все люди, которые так или иначе встречались Дику на жизненном пути? Разве хоть кому-нибудь из них он смог открыть, что иногда бывает у него на душе? Поделиться мечтами о великой Талигойе, о королеве…
— Хотя Её Величеству, кажется, на меня вовсе не наплевать, — добавил он поспешно.
— Её Величество думает только о себе, Дикон, — жёстко усмехнулся Манрик где-то в темноте. — И мне жаль, что ты угодил в её сети.
— Я не угодил, — обиделся Дик. — И вовсе не сети. Так что же, если нас в мире тысячи тысяч и всем всё равно, то это же…
— Несправедливо, я знаю. Поэтому… ты не представляешь, какое сокровище тот человек, которому не безразлично, что с тобой будет.
— Тебе не безразлично? — уточнил Дик.
— Я не думал, что смогу испытывать какие-то чувства к реальному человеку, а не к тому, кого я сам придумал. Но это случилось.
— Что с тобой будет? — спросил Дик, вспомнив полное холодной ярости письмо тессория. — Отец тебя проклянёт? Лишит наследства?
— Возможно, — равнодушно ответил Манрик. — Он очень не любит, когда что-то идёт вразрез с его планами. А наследства мне и так не слишком много причитается, поэтому не переживай. Будем мы с тобой — двое бездомных…
Дик засмеялся: страшное будущее казалось вовсе не таким пугающим, когда он ощущал тепло сидящего рядом человека.
— Будем просить милостыню или научимся копать землю, поселимся в глуши и будем сажать морковку, — зафыркал он. — Вот потеха-то!
Манрик засмеялся, снова пригладил ему волосы.
— А если серьёзно, то я думаю… — он замолк.
— Что?
— Пойдём на поклон к Ворону. Он поиздевается, но в беде не оставит.
— Откуда ты знаешь?
— Он… не способен на подлость. Не станет добивать. В конце концов, ничего страшного мы не совершили, имперская любовь — не предательство родины.
И Дик заранее проклял тот день, когда ему придётся просить помощи у убийцы собственного отца.
Лежать на камне становилось холодно, он сел, привёл одежду в порядок. Во всём теле ощущалась приятная слабость, и он прижался к плечу Манрика. Хотелось сидеть так и никуда не уходить, чтобы не было никакой войны и вообще ничего не было.
— Я не думал, что ты умеешь так ласково, — пробормотал он, борясь с дремотой.
— Это потому, что мне не всё равно.
Раздалось цоканье копыт, и в пещеру сунулся рыжий козёл.
— Брысь, — сказал Манрик, и козёл послушно исчез. — Ну, Дикон, пойдём? Поздно уже…
Дик поднялся. Они вышли на свет и в наступающих сумерках тщательно осмотрели друг друга на предмет оставленных следов.
Он очнулся в мягкой ласковой темноте, усталый и опустошённый. Хотелось спать или погрузиться в благословенную темноту навсегда. Дик словно всем телом ощущал окружающий его камень, но от этого странного единения не становилось тревожно — наоборот, спокойно.
— Ты всегда теряешь сознание от избытка чувств? — спросил Манрик, поудобнее устраивая его голову у себя на коленях.
— Не-ет, — ответил Дик, удивляясь тому, как порочно и хрипло звучит его голос. — Просто было очень хорошо… Спасибо.
Они помолчали, слушая глухую каменную тишину. Дик нарушил молчание первым:
— А то, что между нами… это что? Любовь?
Манрик хмыкнул, пригладил ему волосы. Дик зажмурился, чтобы темнота стала окончательной.
— Я не знаю, Дикон, можно ли это назвать любовью. Я к тебе… привязался. Мне без тебя будет плохо.
— Мне тоже, — прошептал Дик. — Поговорить не с кем — и вообще…
— Я знаю, как это, когда не с кем поговорить…
— Но ведь если все узнают… это будет ужасно, — поделился Дик своим страхом. — Матушка проклянёт меня и не пустит домой. И все будут смотреть, показывать пальцами и говорить, что я совсем как Джастин…
Манрик погладил его по скуле, на ощупь провёл пальцем по губам.
— Разве ты ещё не понял, что миру на тебя наплевать? Никого не интересует, кто ты, что делаешь и с кем спишь. Ты — один из тысячи тысяч, живущих здесь. И все эти пафосные стихи о страдании, которому сочувствует весь мир, — только бредни. И даже если тебя не пустят домой — что с того? Ты же не умрёшь с голоду и не останешься без крыши над головой, верно? А про Джастина… всего лишь гнусный слух, распущенный Штанцлером. Не слушай больше грязных придворных сплетен.
Потрясённый Дик Штанцлера решил оставить на потом.
— Но как тогда жить, если всем наплевать? — со слезами в голосе спросил он, понимая, что Манрик прав. На него, Дика, всегда всем было наплевать. Матушку волновал не её сын, а Повелитель Скал, Алва приобрёл себе забавную игрушку, от которой избавился, как только она надоела. А все люди, которые так или иначе встречались Дику на жизненном пути? Разве хоть кому-нибудь из них он смог открыть, что иногда бывает у него на душе? Поделиться мечтами о великой Талигойе, о королеве…
— Хотя Её Величеству, кажется, на меня вовсе не наплевать, — добавил он поспешно.
— Её Величество думает только о себе, Дикон, — жёстко усмехнулся Манрик где-то в темноте. — И мне жаль, что ты угодил в её сети.
— Я не угодил, — обиделся Дик. — И вовсе не сети. Так что же, если нас в мире тысячи тысяч и всем всё равно, то это же…
— Несправедливо, я знаю. Поэтому… ты не представляешь, какое сокровище тот человек, которому не безразлично, что с тобой будет.
— Тебе не безразлично? — уточнил Дик.
— Я не думал, что смогу испытывать какие-то чувства к реальному человеку, а не к тому, кого я сам придумал. Но это случилось.
— Что с тобой будет? — спросил Дик, вспомнив полное холодной ярости письмо тессория. — Отец тебя проклянёт? Лишит наследства?
— Возможно, — равнодушно ответил Манрик. — Он очень не любит, когда что-то идёт вразрез с его планами. А наследства мне и так не слишком много причитается, поэтому не переживай. Будем мы с тобой — двое бездомных…
Дик засмеялся: страшное будущее казалось вовсе не таким пугающим, когда он ощущал тепло сидящего рядом человека.
— Будем просить милостыню или научимся копать землю, поселимся в глуши и будем сажать морковку, — зафыркал он. — Вот потеха-то!
Манрик засмеялся, снова пригладил ему волосы.
— А если серьёзно, то я думаю… — он замолк.
— Что?
— Пойдём на поклон к Ворону. Он поиздевается, но в беде не оставит.
— Откуда ты знаешь?
— Он… не способен на подлость. Не станет добивать. В конце концов, ничего страшного мы не совершили, имперская любовь — не предательство родины.
И Дик заранее проклял тот день, когда ему придётся просить помощи у убийцы собственного отца.
Лежать на камне становилось холодно, он сел, привёл одежду в порядок. Во всём теле ощущалась приятная слабость, и он прижался к плечу Манрика. Хотелось сидеть так и никуда не уходить, чтобы не было никакой войны и вообще ничего не было.
— Я не думал, что ты умеешь так ласково, — пробормотал он, борясь с дремотой.
— Это потому, что мне не всё равно.
Раздалось цоканье копыт, и в пещеру сунулся рыжий козёл.
— Брысь, — сказал Манрик, и козёл послушно исчез. — Ну, Дикон, пойдём? Поздно уже…
Дик поднялся. Они вышли на свет и в наступающих сумерках тщательно осмотрели друг друга на предмет оставленных следов.
Страница 32 из 97
