Мотыльки

Ты служишь Алве, сражаешься с нашими союзниками, спишь с…

— Ни слова больше, — прохрипел Дик, подаваясь вперёд. — Иначе я попрошу генерала на время одолжить вам шпагу, ясно?

Выражение лица Робера сменилось со страдальческого на сочувствующее.

— Создатель, Дикон! Почему матушка не забрала тебя домой? Тебя развратили и теперь шантажируют, верно? Скажи, как я могу тебе помочь! Может, у нас получится бежать…

— Мне не от кого бежать, — устало сказал Дик, у которого создалось впечатление, что маркиз Эр-При слышит только себя самого. — И не нужно меня ни от кого защищать.

— Дикон, что ты говоришь!

Дик понял, что его будут спасать прямо сейчас.

— Выслушайте, маркиз, — сказал он полузадушенным шёпотом. — Выслушайте и попытайтесь меня понять. Хозяин Надора пока что я, а не моя матушка. И я принёс Алве клятву по собственному желанию. Ваши союзники мне не нужны, я не желаю иметь дело с тем, кто бросил на смерть своих людей, только чтобы никто не посмел посягнуть на его трон. Подобное бесчестно, а я — Человек Чести, надеюсь, с этим вы спорить не будете. И наконец, меня никто не совращал. Я… я… — Дику не хватило воздуха, грудь стеснило от волнения, ведь он говорил сущую крамолу в лицо тому, кто когда-то потерял почти всю свою семью ради великой Талигойи. — Я совратился сам — и прошу больше не приставать ко мне с замечаниями относительно моих… любовных дел!

Робер отступил, весь закаменев. Крыс на его плече возмущённо пискнул.

— Примите мои извинения, герцог Окделл, — неживым голосом произнёс Эпинэ. — Это более не повторится. Был рад знакомству.

— Лихо ты его, — сказал Манрик, выступая из-за сгрудившихся лошадей.

Дик молча подставил лицо свежему ветру, только теперь начиная понимать, что натворил. Ведь были дни, когда он отдал бы полжизни за возможность встретиться с кем-то из агарисских изгнанников, особенно с Альдо Раканом. А теперь он нашёл поддержку там, где и не думал искать.

— Я же не считаю так на самом деле, — произнёс он тихо, словно убеждая самого себя. — Сам не знаю, что на меня нашло! Как я ему это всё высказал… Если бы он не упомянул отца… Нет, правда, я не хочу Роберу ничего плохого. Лео, ты мне веришь?

— Верю, — мрачно сказал Манрик. — А вот маркиз Эр-При никак не поймёт, что ты не маленький мальчик, каким он тебя знал, и можешь сам решать, что тебе нужно.

— Мне его жаль, — признался Дик, — я вовсе не хотел его оскорбить. Может, я должен пойти извиниться?

— Извиниться за то, что не можешь нарушить клятву? Что знаешь, как поступать ради блага Надора?

— Я не знаю, как поступать! — запротестовал Дик. — Я вообще ничего не знаю, если честно…

— И это хорошо, — чему-то обрадовался Манрик. — Потому что это значит, что ты хочешь научиться.

— Откуда тебе знать?

Генерал прищурился:

— Поверь, за годы в армии я сразу понимаю, кто хочет учиться, а на кого нужно хорошенько прикрикнуть…

— Лео… а каким, по-твоему, должен быть герцог Окделл? — спросил Дик. У него щипало в глазах, и он отвернулся. Надор изнемогает от налогов — а кого винит простой люд? Не его ли, чей отец положил жизнь за что-то, о чём крестьяне даже не подозревают? Скоро ли быть бунту? Или матушка и сёстры раньше умрут с голоду?

Манрик молчал. Он встал рядом с Диком, так же, как и он, опираясь о коновязь, и оказавшаяся позади него лошадь стала обнюхивать ему затылок.

— Мне трудно сказать, Дикон, я ведь никогда не стану наследником…

— А если бы ты меня никогда не знал? — не отставал Дик. — Если бы только читал об Окделлах в книгах?

— Уж не думаешь ли ты, что я сейчас нарисую тебе портрет второго Алана? — сощурился Манрик. — Идеалу не место в мире, я этого ещё не говорил?

— Лео, пожалуйста, — попросил Дик. Почему-то это казалось очень важным. — Каким я должен быть?

На этот раз Манрик молчал ещё дольше.

— Герцог Окделл должен быть… — наконец произнёс он, внимательно глядя на то, как у соседней коновязи чалый линарец ссорится со своей соседкой-полумориской. — Нет, неважно, каким он будет, нищим или богатым, будет бороться за великую Талигойю или знаться со всякими навозниками, вроде Валмонов или даже нас, Манриков.

— А что важно?

— Он должен знать себе цену. И никогда не верить тому, что ему говорят.

— Не верить? — нахмурился Дик. — Как это — не верить?

— Не верить и не показывать, что не веришь. Обдумывать всё самому, понимаешь? Вас в Лаик на занятиях риторикой разве не учили произносить речи в защиту какого-либо утверждения и приводить доказательства?

— Нет…

— Проклятый Арамона, всё порушил… — проворчал Манрик и наконец отмахнулся от любопытной лошади. — Напомни мне, чтобы я тебя поучил на досуге. Потому что мало ли что тебе скажут — ты можешь узнать факты, которые опровергнут это.