Искупление

Ты меня никогда не забудешь, так вы говорите любимым? Единственный, кого будет помнить Билли всю свою новую жизнь, — я.

— М-меня убили, — отвечает он. Из уголка рта стекает тонкой струйкой смесь слюны и крови. Крови там больше, и я отпускаю Билли, потому что пределы его сознания могут оказаться очень хрупкими. Сломать такую душу — пара пустяков, а мне нельзя этого делать. Тоже самое с боями без правил по кабельному — никаких смертей, только впечатляющее шоу.

— Кто тебя убил? — спрашиваю я. Отступаю подальше, достаю из небытия сигарету и закуриваю.

— Люди, — отвечает Билли.

В нем нет ничего необычного, он смотрит открыто, и вызов, который был с ним, когда он вошел в комнату, растворился в слезах, размазанных по лицу. Сейчас Билли не назовешь красивым, он весь изуродован ссадинами, кровоподтеками, рваными ранами.

— Какая-нибудь секта? Ты плохо ел кашу? — моя ирония заметна невооруженным взглядом. Я презираю его, и надеюсь, что этого чувства ему хватит для того, чтобы подняться. Единственное, что поднимает людей с колен после адской боли — гордость.

— Я просто был не тем, кем должен был стать, — отвечает Билли. На его изуродованном лице вспыхивает злость. Ненависть, почти ярость. Я улыбаюсь. Нет никакого сомнения, что он попал ко мне по собственной вине. И, тем не менее, он винит людей.

— Расскажи мне о своей жизни, Билли, — говорю я. — Присядь, — я указываю вежливым небезразличным жестом на стул.

Ноги плохо слушаются Билли, но он все же доползает до стула, подтягивается и садится. Он упрямый. Упрямый, наглый и злой — беспроигрышный набор. Билет в один конец. Мне придется немного сжульничать. Сделать так, что ему дадут второй шанс. Оправдают по всем статьям. Вам доводилось быть адвокатом дьявола? Вы когда-нибудь были поручителем по кредиту для человека, в чьей добросовестности у вас имелись сомнения? Вы утешали нерадивую жену, когда ее бросал муж? Вы говорили ребенку, что в его плохих оценках виноваты учителя? Наверняка, вы понимаете, о чем я. Билли придется вернуться к людям, потому что я не хочу того же для самого себя. Меньше всего я хочу вернуться на поверхность. Никто из нас не хочет этого. Короткая, лишенная всякого смысла жизнь, страшный конец и глухое одиночество по пути. Не пожелаешь даже врагу, правда?

— Все началось с Аманды, — говорит Билли. Сейчас я уверен, что ему уже исполнилось тридцать. Двадцатилетние редко начинают истории своих жизней с таким расчетливым пафосом.

— Твоя подружка? — спрашиваю я, затягиваясь.

— Моя мать, — равнодушно отвечает Билли. Я слушаю очередную историю чужого детства.

Выполнение плана, вам знакомо это выражение? Выполнить план. Надбавки за переработку. Знаете, что это такое?

Мне нужно отпускать по меньшей мере одну душу в день. Двадцать четыре часа на поверхности, и я обязан закончить искупление одной души. У чертей сроки совсем другие. Месяцы, годы, иногда десятилетия, зависит от твоей бездарности и настроения начальства. Иногда отдел планирования завышает объемы, особенно часто это происходит во время войн или эпидемий. Приходится работать на износ.

Работа, которую я выполняю, не терпит брака. Вы можете подсунуть один просроченный йогурт, и какой-нибудь бедолага просидит на толчке больше нужного. Вы не можете испоганить душу и считать, что вам это сойдет с рук.

У меня и Билли остается двадцать часов. Он не знает об этом, он сидит на стуле и вспоминает, как соседская девочка отказалась дать ему половинку бутерброда. То были голодные дни для Билли, но я смотрю только на стрелку часов. Циферблат Билли не видит, он предназначен для меня. Двадцать четыре часа на то, чтобы сделать из Билли человека. Интенсивный курс воспитания.

В моей руке появляются щипцы.

— Расскажи мне, почему ты здесь, — я спрашиваю снова.

Хороший психотерапевт, прежде всего, выясняет, для чего клиент пришел к нему на прием. Ищет настоящую причину. Не ту, что сознание подкидывает, как ничего не значащий повод. Бессонница, плохие сны — все это симптомы. Специалиста высокого класса интересует причина. Первооснова чужой болезни. Я ищу надлом души Билли, и у меня осталось два десятка часов.

Пальцы Билли немеют после того, как я вытаскиваю обгрызенные, покрытые остатками черного лака ноготки. Билли не может шевелить ими, они конвульсивно дергаются сами по себе, в такт с его сердцебиением. Билли в ужасе смотрит на меня. Он считает, что история про Аманду тянет на исповедь перед герцогом Ада. Он считает, что украденный бутерброд — достаточное основание для пыток. Он не понимает, о чем идет речь, его сознание настойчиво отгораживает самое главное. Заботливо баюкает рану на душе, огромную черную дыру, которая засасывает самого Билли внутрь, не пуская вовне.

— Расскажи мне, какую из заповедей ты не нарушал, — говорю я.

— Расскажи мне, что ты здесь делаешь.