Искупление

Но теперь он пытается вырваться, выкручивает себе руки, и мне приходится раздобыть пару наручников. Старомодных стальных, с фантазией у меня туговато, что поделать.

— Остался час, — говорю я, наклоняясь над ухом Билли. — И ты никогда его не забудешь.

Преимущества демона в том, что тебе не нужно задумываться о материальном мире. Не нужно есть, не нужно беспокоиться о болезнях, о внешнем виде — все это не имеет никакого значения, пока ты находишься в собственной комнате. Здесь материальный мир подчиняется тебе полностью, здесь ты хозяин. Поэтому я не задумываюсь ни о чем и просто вхожу. Проникаю внутрь, в чужую душу, через парадный вход. Билли кричит от боли, и я запихиваю ему в рот галстук, завязывая узел на шее. Возможно, это тоже больно, но Билли вряд ли замечает такую боль. Ему теперь есть о чем подумать.

По бедрам вниз стекает кровь. Ее бы не было здесь, если бы Билли не верил в то, что это обязательно. Психосоматика, знаете, что это такое?

Ему неприятно, это уж точно. Он пытается вырваться, извивается всем телом, плачет, срывается на стоны от боли. Я вспоминаю совсем другое существо. На секунду у меня в голове возникает святотатственный образ, и я представляю себе вместо Билли его. Хорошо, что нас не проверяют на детекторе лжи, верно?

Спустя минуту Билли начинает мычать нечто связное. Я увлечен, меньше всего на свете сейчас я хочу останавливаться. Возможно, это мой последний секс. У вас такое бывало? Знаете, как последняя сигарета. Потом вы выбрасываете пепельницу и зарекаетесь брать их в рот.

— Валяй, рассказывай, — говорю я. Развязанный галстук падает на пол. Говорю же, реальность комнаты подчиняется мне беспрекословно.

— Это моя мать, — сквозь стоны выплевывает из себя Билли. Я все еще внутри, и мне слишком хорошо. Вы когда-нибудь пытались вытащить кусок мяса из пасти голодного волка?

— Что там с твоей матерью? — честно говоря, мне плевать. Остается пятьдесят три минуты моей жизни, и это время можно потратить со вкусом.

— Моя настоящая мать, — продолжает Билли, превозмогая боль, — Мери. Ее звали Мери. Она убила моего брата.

Мы сидим в разных углах, и я смотрю на стрелку часов, которая маячит у меня перед глазами. Билли курит. После всего он попросил только сигарету.

— Я не могу вернуться туда, — говорит он. Святой. Мученик-самоубийца. Бомба замедленного действия.

Затягивается.

— Я тоже, — на моих губах мучительная гримаса. Беседа с Мери, разговор с Билли — все это было частью большой игры. Когда вас увольняют, барахтаться бесполезно.

Знаете истории о врачах, которые пересаживали пациентам собственные органы? У тебя есть только одна лишняя почка, но печень ты можешь отдавать по кусочку. Распилить себя, отдать самое дорогое. Кажется, я начинаю сгорать на работе.

— Я найду тебя, Эсме, — он грустно улыбается.

— Меня не нужно будет искать, — я улыбаюсь в ответ.

Он изломан, раздавлен, стерт под моими руками. Я вывернул его наизнанку, превратил в блеклое пятно, размытую тень человека. Никогда в жизни, этой, новой, следующей — не важно. Никогда в жизни он не забудет этого дня. К сожалению, этого недостаточно, если ты святой.

Знаете, что должен был сделать Иисус в Гефсиманском саду? Убить себя. Знаете, в чем заключалось подлинное искушение дьявола? Ворота открыты лишь для тех, кто пошел до конца. Нельзя играть в полсилы и ожидать, что тебя пропустят без очереди. Исключения из правил делают только для тех, кто не жалел себя.

Можно прожить всю жизнь праведником, можно растратить всего себя, помогая другим, но потом появляется одна заноза. Одна единственная рана. Ты оступаешься. И пути назад уже нет.

Билли смотрит на меня своими бездонными глазами, полный сочувствия, раскаяния, жалости, но я вижу только острый край его души. Рана, которую он носит в себе, оказалась заразна.

Пять минут, и дверь распахнется.

— Самое главное — относиться к ним по-человечески, — говорю я напоследок. — Самое главное — любить их.

Дверь открывается. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть комнату в последний раз. Четыре стены, стул, лампа, кафельный пол. Билли держит в руках мой галстук, он все еще пропитан его кровью. Билли улыбается мне, и я знаю, что он скажет:

— Я прощаю тебя.

Дверь закрывается.