Фандом: Гарри Поттер. В теплой тьме дома поблескивает затухающими язычками пламени камин. Восковой ангелочек на елке едва заметно покачивается, отбрасывая тень на стену. Тень растет, ширится, множится под яркими переливами, а потом снова съеживается и принимает очертания.
Добавить в моё избранное
4 мин, 59 сек 7463
У неё было много детей и счастливая семья. Саму Молли назвали в честь неё, и сейчас она вспоминает прабабушкины морщинистые руки, шамкающий беззубый рот, добрые глаза. Вспоминает, как сидела у неё на коленях и слушала сказки. Она слушала, а Гидо и Фаби под креслом шепотом обсуждали какую-либо авантюру. Шипели, шепелявили, шептались, хихикали свистяще, толкались, а потом жизнерадостным рыжим клубком выкатывались. Бабушка шумно хохотала, замахивалась тряпкой, а братья разбегались в разные стороны — брызгали светом улыбок и россыпью веснушек.
«Гидеон и Фабиан», — думает Молли. Слёзы наворачиваются, она широко открывает глаза и смотрит в потолок — штукатурка в углу отлетела, серое пятно зияет, притягивает взгляд.
— Джордж и Фред, — говорит она Артуру. Он смотрит внимательно, потом чуть улыбается и кивает.
— Верно, — говорит. — Всё правильно. Когда-нибудь подаришь им те свитера.
Молли сплетает свои пальцы с пальцами Артура, сжимает, что есть силы. Предательские слёзы всё-таки подступают и катятся по щекам, по шее, за шиворот больничной рубашки.
— Спасибо, — говорит Молли еле слышно.
Она не знает, правильно это или нет. Она не знает, что вообще сейчас верно. И не знает, осудит ли её кто-нибудь — пусть судят. Просто ей кажется, что правильно — это именно так.
Молли вяжет. Точнее, довязывает. Старая пряжа пахнет кожей, лавандовыми шариками от моли и еще чем-то неуловимым. Рукава нужно удлинить, да воротники расширить. Дверь скрипит, а потом, как по команде, в гостиную вваливаются встрепанные рыжие подростки. Слишком рано выросли ее мальчики, вон уже какие большие стали, а им всего-то по шестнадцать.
— С Рождеством, ма! — тянут они, окружают ее, обнимают в четыре руки и торопливо покрывают поцелуями покрасневшие щеки.
Молли улыбается и обнимает своих мальчишек в ответ.
Мертвые Гидо и Фаби смеются в ее голове.
«Гидеон и Фабиан», — думает Молли. Слёзы наворачиваются, она широко открывает глаза и смотрит в потолок — штукатурка в углу отлетела, серое пятно зияет, притягивает взгляд.
— Джордж и Фред, — говорит она Артуру. Он смотрит внимательно, потом чуть улыбается и кивает.
— Верно, — говорит. — Всё правильно. Когда-нибудь подаришь им те свитера.
Молли сплетает свои пальцы с пальцами Артура, сжимает, что есть силы. Предательские слёзы всё-таки подступают и катятся по щекам, по шее, за шиворот больничной рубашки.
— Спасибо, — говорит Молли еле слышно.
Она не знает, правильно это или нет. Она не знает, что вообще сейчас верно. И не знает, осудит ли её кто-нибудь — пусть судят. Просто ей кажется, что правильно — это именно так.
Молли вяжет. Точнее, довязывает. Старая пряжа пахнет кожей, лавандовыми шариками от моли и еще чем-то неуловимым. Рукава нужно удлинить, да воротники расширить. Дверь скрипит, а потом, как по команде, в гостиную вваливаются встрепанные рыжие подростки. Слишком рано выросли ее мальчики, вон уже какие большие стали, а им всего-то по шестнадцать.
— С Рождеством, ма! — тянут они, окружают ее, обнимают в четыре руки и торопливо покрывают поцелуями покрасневшие щеки.
Молли улыбается и обнимает своих мальчишек в ответ.
Мертвые Гидо и Фаби смеются в ее голове.
Страница 2 из 2
