К востоку от рая

Здравствуйте, меня зовут Гарри Поттер. Я муж. Отец. Счастливый человек. И вероотступник. Возможно, это означает, что моё место в Аду, но я всё равно не хотел бы встретиться ещё раз с теми, кто строит Рай. Уже девятнадцать лет мне это удаётся.

Я мог бы назвать себя атеистом, но как это сделать, если даже история моей жизни начинается с рассказа о чуде?

В жаркий и пыльный день на исходе июля наша директриса, миссис Петуния Дурсль (а как мы называли её между собой, я умолчу), позвала меня в зал для встреч. Моё сердце подпрыгнуло — и тут же было схвачено рёбрами прямо в полёте: я не хотел разочаровываться и душил в себе непрошенную надежду.

В тот год мне исполнилось одиннадцать лет. Кривая вероятности того, что меня когда-нибудь усыновят, уже пару лет подбиралась к асимптоте с отметкой «0%»: люди предпочитают маленьких щенков собакам, сегодняшний салат вчерашнему и новые вещи — секонд-хенду. С детьми та же самая история. Когда я был маленьким, то слишком много кричал по любому поводу (так мне рассказывали), а когда наконец сообразил, что пожарные сирены не очень популярны, — то был уже в возрасте «но он же сразу будет знать, что он приёмный».

И это оказалось серьёзно. Я был восприимчивым и ласковым ребёнком, не нытиком и не ябедой. Если кто и не любил меня в детском доме, так это директриса и её муж — Вернон Дурсль, по совместительству наш учитель физкультуры. Впрочем, они вообще мало кого любили, если не считать своего безмерно пухлого и столь же безмерно тупого сына по имени Дадли. Он частенько крутился где-то поблизости, но наедине с детдомовскими родители его не оставляли: «чтобы не набрался всякого».

Уже одно то, что у Дадли были родители, а у меня — нет, казалось бы, должно было намекнуть мне на то, что идея вселенской справедливости слегка преувеличена. Однако я жил мечтами, а потому каждый вечер, перед тем как заснуть, молился Богу и просил об одном — чтобы случилось чудо и меня забрали в семью.

Моя молитва была услышана.

Войдя в комнату, я сразу заметил осанистого седоволосого старика, немного похожего на Санта-Клауса (и в точно таких же очках). Я завороженно смотрел на него, когда вдруг старик встал, а вслед за ним вскочила и директриса, которую я сначала не приметил. Выходит, старик и был тем посетителем, о котором меня предупредили.

Когда он спросил меня: «Ну что, Гарри, как насчёт нового дома?», я не нашёлся, что ответить. Точнее, слова застряли у меня в горле комком сухой бумаги. Пауза затягивалась. Директриса, приклеив на лицо доброжелательную улыбку, которая смотрелась на ней июльским снегом, поспешно пояснила:

— Он довольно стеснительный. Но вообще-то Гарри хороший мальчик. И даже совсем не грубый, — прибавила она, выразительно посмотрев на меня.

Я наконец-то совладал с собой и произнёс:

— Очень, — а потом так быстро, что даже не успел подумать, как это прозвучит: — Вы ведь не передумаете, верно?

Старик сильно удивился, недоумённо нахмурив брови:

— Передумаю? Да что ты, Гарри. Нет, конечно, — и прибавил, ухмыляясь в бороду: — Да я и не успею. Ты быстро соберёшь вещи?

— Да, — всё ещё не понимая, к чему он клонит, осторожно ответил я. «Неужели укороченная процедура? — проносилось в голове. — Всего две недели!» Переминаясь с ноги на ногу, я рассеянно рассматривал узоры на ковре. — Мне и собирать особенно нечего.

— Тогда едем! — хлопнул в ладоши старик.

— Но документы… — слабо возразил я.

— Документы уже в полном порядке! — заверил меня он, взял за руку и повёл навстречу сверкающей новой жизни, которая в ту минуту приняла незатейливый образ дорогого чёрного внедорожника, сверкавшего хромированной отделкой на детдомовской парковке.

Последнее, что я помнил из старой жизни — это смущённое и какое-то отчаявшееся выражение лица Петунии Дурсль.

— Фил говорит, что документы нельзя оформить раньше чем за десять дней, — поделился я со своим новым… отцом? Дедушкой? спустя несколько часов поездки, беспечно болтая ногами. Профиль ненавистной худосочной директрисы, которой впервые нечего было возразить и явно пришлось смириться с судьбой под давлением компромата, авторитета, денег, угроз — чего угодно, на самом деле, — отпечатался на моей сетчатке воспоминанием настолько сладким, что позже мне часто было за это неудобно. — Как вам удалось перехитрить ду… миссис Дурсль? Это прямо какое-то волшебство!

Мой попутчик слегка поморщился, но сейчас же вернул на лицо доброжелательное выражение и даже рассмеялся вместе со мной:

— Мы не говорим «волшебство». Скорее уж «чудо», и как всякое чудо — с Божьей помощью, — он осенил себя крестным знамением, левой рукой придерживая руль. Возможно, тебе стоит знать сразу, — он коротко скосил на меня взгляд и снова обратил глаза к дороге. — Мы — божьи люди, и разговоры о волшбе у нас не в почёте. Я нормально к этому отношусь, но вот кто-то в общине может и не сообразить, что это шутка…