Фандом: Гарри Поттер. Ради своего ребенка любящий отец готов на любой сумасшедший поступок.
Добавить в моё избранное
18 мин, 37 сек 4683
Заинтересованность малолетних мажоров Сапсаном навела меня на кое-какие мысли. Джим с непониманием уставился на меня. Я вздохнул, снова махнул головой в сторону прохода и указал мордой на кормушку. Брови Джима забавно взлетели вверх.
— Думаешь, это они подсунул Сапсану отравленную еду?
Я пожал плечами, потом понял, что лошади не умеют пожимать плечами, и просто наклонил голову набок. Джим засмеялся и прижался ко мне.
— Я уже начинаю жалеть, что настоящий Сапсан так не может.
Недалеко послышался голос тренера, и Джим отпрянул от меня, перекинул через мою голову повод и открыл дверь денника…
Ипподром, конечно, не был забит полностью, но гул толпы ударил по ушам, когда мы вышли из крытого прохода. Трибуны были совсем рядом с тем огороженным местом, где готовили лошадей к скачке. Кажется, Джим называл его паддоком. Меня бегло осмотрели, проверили амуницию, подсадили Джима в седло, и какой-то парень верхом на гнедой лошади повел меня к старту. Я с опаской поглядывал на «собрата», но он — или она — не обращал на меня никакого внимания. Это немного успокоило, хотя было непонятно. Перед зеленым металлическим боксом я чуть притормозил. Не то чтобы я боялся замкнутых пространств, но сначала хотелось все рассмотреть. Парень нетерпеливо дернул меня, железо больно стукнуло по зубам, и я отскочил в сторону, отчего повод еще натянулся, усиливая боль.
— Не дергай его, — прикрикнул Джим, вырывая повод из его руки. — Он сам зайдет.
Дождавшись легкого хлопка по плечу, я вошел в бокс, вздрогнув, когда он с грохотом сзади закрылся. По всему периметру были плотные защитные подушки, а по бокам — еще и выступы, на которых мог стоять конюх, контролируя ситуацию и в экстренном случае открыв бы бокс. Помню, Джим рассказывал, как одна лошадь ни с того ни с сего упала в боксе, другая стала биться в истерике, едва не покалечив конюха.
— Пап, все нормально? — шепнул Джим, наклонившись.
Я слегка кивнул, напряженно всматриваясь в уходящую вдаль беговую дорожку ипподрома. Ровная, прочесанная — она внушала доверие, но расстояние, которое мне стоило пробежать, заставляло нервно переступать с ноги на ногу. Слева и справа от меня громко фыркали лошади, бились о борта боксов, ржали. Они знали, что их ждет, я — нет. Они рвались в бой, я — боялся споткнуться на первых же метрах.
Над головой загорелась красная лампочка. Джим сжал мою шею с обеих сторон и немного подтянул повод, крепче беря его в руки. Лампочка заморгала быстрее. Я почувствовал, как Джим смещает центр тяжести, перенося его ближе к моей шее, и переступил задними ногами, готовясь сорваться с места.
— Мы справимся, пап, правда? — шепнул Джим. — Ты ведь со мной.
Протяжный звуковой сигнал приглушился лязгом открывшихся ворот и воплями жокеев.
— Круг поделен на участки по пятьсот метров…
Земля дрожала под ногами от топота десятка несущихся лошадей. То слева, то справа меня задевали, толкая в бок. Я прижал уши, чтобы заглушить свист ветра и не пропустить подсказки Джима. Он четко держался в седле, ни на секунду не сбивая меня с ритма.
— Не выжимай из себя сразу максимум. Разогрейся, присмотрись и не гонись за лидерами. Те, кто сразу со старта уходят в отрыв, обычно приходят одними из последних…
На удивление, я держался в середине. И первую отметку в пятьсот метров прошел пятым или шестым. Думаю, это неплохо. Для человека-то. Пролетев мимо второй отметки, я обратил внимание на жокеев двух чуть опережающих меня лошадей и узнал в них тех мальчишек. Они стали оглядываться на меня и Джима, и это меня разозлило.
— Финишная прямая — четыреста метров. На нее вы выйдете из-за поворота. Это решающий поворот. Пройдешь его на пару сантиметров дальше от борта, чем надо, и соперника уже не догонишь…
Третью отметку в пятьсот метров я промчался наравне с ними. Между вороной и белой лошадьми. Мы как три разные стихии неслись к финишу. Впереди виднелся поворот, соседних лошадей безжалостно хлестали хлыстами, и я обреченно заметил, что начал отставать. Я с трудом удерживал ровное дыхание, бока болели от сжимающей их подпруги, ремни оголовья словно стали натирать, не говоря уже о тупой боли во рту, вспыхивающей от каждого рывка повода при движении головы.
— И помни, твоя задача — дойти до финиша. Неважно, первым или последним. Главное — закончить гонку. И не вздумай поддаваться влиянию анимагического животного. Оно приведет тебя не к победе, а к гибели…
Когда Ремус объяснял мне, как действовать во время скачки, я не стал уточнять, к какой такой гибели меня приведет лошадь, но сейчас я начал понимать смысл его слов. Внутри меня разгорался азарт, непреодолимое желание догнать несущихся впереди лошадей во что бы то ни стало. Подстегивающие своих лошадей жокеи действовали и на меня. Я сделал рывок вперед, не обращая внимания на окрик Джима и гулко ухнувшее сердце, и в последний поворот вошел опять в первой тройке.
— Думаешь, это они подсунул Сапсану отравленную еду?
Я пожал плечами, потом понял, что лошади не умеют пожимать плечами, и просто наклонил голову набок. Джим засмеялся и прижался ко мне.
— Я уже начинаю жалеть, что настоящий Сапсан так не может.
Недалеко послышался голос тренера, и Джим отпрянул от меня, перекинул через мою голову повод и открыл дверь денника…
Ипподром, конечно, не был забит полностью, но гул толпы ударил по ушам, когда мы вышли из крытого прохода. Трибуны были совсем рядом с тем огороженным местом, где готовили лошадей к скачке. Кажется, Джим называл его паддоком. Меня бегло осмотрели, проверили амуницию, подсадили Джима в седло, и какой-то парень верхом на гнедой лошади повел меня к старту. Я с опаской поглядывал на «собрата», но он — или она — не обращал на меня никакого внимания. Это немного успокоило, хотя было непонятно. Перед зеленым металлическим боксом я чуть притормозил. Не то чтобы я боялся замкнутых пространств, но сначала хотелось все рассмотреть. Парень нетерпеливо дернул меня, железо больно стукнуло по зубам, и я отскочил в сторону, отчего повод еще натянулся, усиливая боль.
— Не дергай его, — прикрикнул Джим, вырывая повод из его руки. — Он сам зайдет.
Дождавшись легкого хлопка по плечу, я вошел в бокс, вздрогнув, когда он с грохотом сзади закрылся. По всему периметру были плотные защитные подушки, а по бокам — еще и выступы, на которых мог стоять конюх, контролируя ситуацию и в экстренном случае открыв бы бокс. Помню, Джим рассказывал, как одна лошадь ни с того ни с сего упала в боксе, другая стала биться в истерике, едва не покалечив конюха.
— Пап, все нормально? — шепнул Джим, наклонившись.
Я слегка кивнул, напряженно всматриваясь в уходящую вдаль беговую дорожку ипподрома. Ровная, прочесанная — она внушала доверие, но расстояние, которое мне стоило пробежать, заставляло нервно переступать с ноги на ногу. Слева и справа от меня громко фыркали лошади, бились о борта боксов, ржали. Они знали, что их ждет, я — нет. Они рвались в бой, я — боялся споткнуться на первых же метрах.
Над головой загорелась красная лампочка. Джим сжал мою шею с обеих сторон и немного подтянул повод, крепче беря его в руки. Лампочка заморгала быстрее. Я почувствовал, как Джим смещает центр тяжести, перенося его ближе к моей шее, и переступил задними ногами, готовясь сорваться с места.
— Мы справимся, пап, правда? — шепнул Джим. — Ты ведь со мной.
Протяжный звуковой сигнал приглушился лязгом открывшихся ворот и воплями жокеев.
— Круг поделен на участки по пятьсот метров…
Земля дрожала под ногами от топота десятка несущихся лошадей. То слева, то справа меня задевали, толкая в бок. Я прижал уши, чтобы заглушить свист ветра и не пропустить подсказки Джима. Он четко держался в седле, ни на секунду не сбивая меня с ритма.
— Не выжимай из себя сразу максимум. Разогрейся, присмотрись и не гонись за лидерами. Те, кто сразу со старта уходят в отрыв, обычно приходят одними из последних…
На удивление, я держался в середине. И первую отметку в пятьсот метров прошел пятым или шестым. Думаю, это неплохо. Для человека-то. Пролетев мимо второй отметки, я обратил внимание на жокеев двух чуть опережающих меня лошадей и узнал в них тех мальчишек. Они стали оглядываться на меня и Джима, и это меня разозлило.
— Финишная прямая — четыреста метров. На нее вы выйдете из-за поворота. Это решающий поворот. Пройдешь его на пару сантиметров дальше от борта, чем надо, и соперника уже не догонишь…
Третью отметку в пятьсот метров я промчался наравне с ними. Между вороной и белой лошадьми. Мы как три разные стихии неслись к финишу. Впереди виднелся поворот, соседних лошадей безжалостно хлестали хлыстами, и я обреченно заметил, что начал отставать. Я с трудом удерживал ровное дыхание, бока болели от сжимающей их подпруги, ремни оголовья словно стали натирать, не говоря уже о тупой боли во рту, вспыхивающей от каждого рывка повода при движении головы.
— И помни, твоя задача — дойти до финиша. Неважно, первым или последним. Главное — закончить гонку. И не вздумай поддаваться влиянию анимагического животного. Оно приведет тебя не к победе, а к гибели…
Когда Ремус объяснял мне, как действовать во время скачки, я не стал уточнять, к какой такой гибели меня приведет лошадь, но сейчас я начал понимать смысл его слов. Внутри меня разгорался азарт, непреодолимое желание догнать несущихся впереди лошадей во что бы то ни стало. Подстегивающие своих лошадей жокеи действовали и на меня. Я сделал рывок вперед, не обращая внимания на окрик Джима и гулко ухнувшее сердце, и в последний поворот вошел опять в первой тройке.
Страница 5 из 6
