Среди невзрачных чаще всего и попадаются маньяки… Харуки Мураками «Послемрак».
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 9853
«Кап… Кап… Кап»… — мерно капала вода из плохо закрытого крана, да тускло светила лампочка на потолке одиночной камеры.
Ну вот, и всё позади. Арест, допросы, очные ставки, экспертизы, проверки показаний на месте, суд, ещё суд, и ещё несколько, приговор, кассационная жалоба, снова суд — всё! Теперь уже можно не терзаться сомнениями, только что контролёр принёс в камеру полосатую робу — последний костюм осужденного на пожизненное заключение. Куда отправят? В «Полярную сову»? В «Черный дельфин»? Ему было всё равно. Даже на судах его охватывало тупое безразличие — реплики прокурора, вопросы судей, ручеек речи адвоката, гневные вопли родственников убитых. Всё равно. Всё промелькнуло рапидом, и осталось ТАМ. Только к смерти пяти девочек и женщины прибавилась шестая — у матери одной из них во время судебного заседания остановилось сердце, муж-врач не смог откачать, а реанимобиль приехал слишком поздно…
Он лёг на «шконку», заложил руки за голову, и стал вспоминать. С чего всё началось? Наверное, с семьи. Отец вечно пропадал на работе — был буровиком, и работал вахтовым методом, а сына воспитывала мать, но отца он любил всё-таки больше. Он помнит его жёсткие, но такие ласковые руки, его прокуренный, мужественный голос. Данила боготворил его, несмотря на то, что папаша частенько «закладывал за воротник», и, дыша перегаром, смертным боем бил мать. После школы он решил идти по стопам отца, мечтал стать нефтяником, как отец. Но однажды…
Как-то раз Данила вернулся из школы раньше времени — учитель физкультуры заболел, и с последнего урока их отпустили. Он, желая сделать матери сюрприз, бесшумно открыл дверь квартиры, прошмыгнул на кухню, рассчитывая, что мать, как всегда, хлопочет у плиты — там было пусто. Он снял ботинки, на цыпочках прокрался к двери в спальню. Оттуда доносились приглушённые звуки, будто кто-то всхлипывал. Маме плохо, она плачет? Он заглянул туда — между маминых ног трудилась чья-то волосатая задница. Мама, родная милая мама, лежала, постанывая, под каким-то мужиком, и ей, по всей видимости, было плохо.
Он сперва бросился на кухню, схватил нож, чтобы убить негодяя, но из спальни раздалось: «Да, милый, да, ещё, ещё!», поэтому Данила просто бросил нож на стол, и выскочил из квартиры, стараясь не щёлкнуть замком. Когда гость ушёл, он позвонил в дверь. Мать открыла ему, как будто ничего не случилось, поцеловала в щёку, и пошла на кухню мыть посуду после застолья и греть ему обед. Он разделся, прошёл в свою комнату, и плакал, плакал, плакал. Сука, тварь, мразь! Предательница! Слёзы кончились, злость осталась. Отцу он ничего сказать не успел — вскоре пришло известие, что он погиб, провалившись под речной лёд, его труп так и не нашли.
Выпускной вечер в школе. К полуночи все парни уже были изрядно «подшофе» — водка, припрятанная в туалетных бачках, уже выпита, и алкоголь одурманивающее действует на мозги, разгоряченные видом обнажённых плеч и мини одноклассниц, выглядящих, как зрелые женщины.
Неумелая возня в укромном закутке возле спортзала с Галкой Майковой — та ойкала, срывая со своего тела его нескромные ищущие руки, а сама всё ближе прижималась к нему. Когда же она, голая, тяжело дыша, раздвинула ноги, лёжа на спортивных, обшитых обшарпанным и драным дермантином матах, готовая ко всему — он почувствовал теплую липкую сырость в трусах, и член, до этого топорщивший брюки, опал. Только потом, на судебной экспертизе, от врача-психиатра он узнал, что это — преждевременная эякуляция, но тогда ему казалось, что Галка глумливо улыбается в полумраке закутка, издеваясь над его мужской несостоятельностью. Он хлёстко ударил её по щеке, матерно обругал, и побежал в туалет — срочно смывать густую, пахнущую хлором жидкость с лобка, и застирывать трусы.
«Тварь, какая же тварь!» — гвоздями в висках долбила мысль. — Все, все бабы — твари, гнусные суки!
В этом ему довелось убедиться ещё раз — в первую чеченскую войну, на которую он угодил по призыву. Данила попал в спецназ внутренних войск, и после учебки их бросили исправлять ошибки политиков ценой собственной крови. В тот день в полуразрушенном здании на окраине Гудермеса обнаружили снайпершу, которая положила пятерых с его взвода — белобрысую девку, говорившую, а точнее, матерящуюся с прибалтийским акцентом. Тогда ее изнасиловал весь остаток взвода, Данила был последним, кому досталось растерзанное, полуживое тело. Девка уже не могла ругаться и орать, только стонала, а он с остервенением вгонял член в противно хлюпающую от обильной солдатской спермы, воспалённую вагину. Его охватило яростное, звериное возбуждение: «Вот тебе, сука, вот, мразь!». Делая фрикции всё более интенсивными, он схватил женщину за горло, она начала хрипеть, мотать головой, стараясь освободиться от захвата. Оргазм был настолько ярким, что он чуть было не потерял сознание. Придя в себя, он запихнул ей во влагалище гранату с выдернутой чекой…
После демобилизации, выйдя из двухнедельного запоя, он устроился работать охранником в частное охранное предприятие.
Ну вот, и всё позади. Арест, допросы, очные ставки, экспертизы, проверки показаний на месте, суд, ещё суд, и ещё несколько, приговор, кассационная жалоба, снова суд — всё! Теперь уже можно не терзаться сомнениями, только что контролёр принёс в камеру полосатую робу — последний костюм осужденного на пожизненное заключение. Куда отправят? В «Полярную сову»? В «Черный дельфин»? Ему было всё равно. Даже на судах его охватывало тупое безразличие — реплики прокурора, вопросы судей, ручеек речи адвоката, гневные вопли родственников убитых. Всё равно. Всё промелькнуло рапидом, и осталось ТАМ. Только к смерти пяти девочек и женщины прибавилась шестая — у матери одной из них во время судебного заседания остановилось сердце, муж-врач не смог откачать, а реанимобиль приехал слишком поздно…
Он лёг на «шконку», заложил руки за голову, и стал вспоминать. С чего всё началось? Наверное, с семьи. Отец вечно пропадал на работе — был буровиком, и работал вахтовым методом, а сына воспитывала мать, но отца он любил всё-таки больше. Он помнит его жёсткие, но такие ласковые руки, его прокуренный, мужественный голос. Данила боготворил его, несмотря на то, что папаша частенько «закладывал за воротник», и, дыша перегаром, смертным боем бил мать. После школы он решил идти по стопам отца, мечтал стать нефтяником, как отец. Но однажды…
Как-то раз Данила вернулся из школы раньше времени — учитель физкультуры заболел, и с последнего урока их отпустили. Он, желая сделать матери сюрприз, бесшумно открыл дверь квартиры, прошмыгнул на кухню, рассчитывая, что мать, как всегда, хлопочет у плиты — там было пусто. Он снял ботинки, на цыпочках прокрался к двери в спальню. Оттуда доносились приглушённые звуки, будто кто-то всхлипывал. Маме плохо, она плачет? Он заглянул туда — между маминых ног трудилась чья-то волосатая задница. Мама, родная милая мама, лежала, постанывая, под каким-то мужиком, и ей, по всей видимости, было плохо.
Он сперва бросился на кухню, схватил нож, чтобы убить негодяя, но из спальни раздалось: «Да, милый, да, ещё, ещё!», поэтому Данила просто бросил нож на стол, и выскочил из квартиры, стараясь не щёлкнуть замком. Когда гость ушёл, он позвонил в дверь. Мать открыла ему, как будто ничего не случилось, поцеловала в щёку, и пошла на кухню мыть посуду после застолья и греть ему обед. Он разделся, прошёл в свою комнату, и плакал, плакал, плакал. Сука, тварь, мразь! Предательница! Слёзы кончились, злость осталась. Отцу он ничего сказать не успел — вскоре пришло известие, что он погиб, провалившись под речной лёд, его труп так и не нашли.
Выпускной вечер в школе. К полуночи все парни уже были изрядно «подшофе» — водка, припрятанная в туалетных бачках, уже выпита, и алкоголь одурманивающее действует на мозги, разгоряченные видом обнажённых плеч и мини одноклассниц, выглядящих, как зрелые женщины.
Неумелая возня в укромном закутке возле спортзала с Галкой Майковой — та ойкала, срывая со своего тела его нескромные ищущие руки, а сама всё ближе прижималась к нему. Когда же она, голая, тяжело дыша, раздвинула ноги, лёжа на спортивных, обшитых обшарпанным и драным дермантином матах, готовая ко всему — он почувствовал теплую липкую сырость в трусах, и член, до этого топорщивший брюки, опал. Только потом, на судебной экспертизе, от врача-психиатра он узнал, что это — преждевременная эякуляция, но тогда ему казалось, что Галка глумливо улыбается в полумраке закутка, издеваясь над его мужской несостоятельностью. Он хлёстко ударил её по щеке, матерно обругал, и побежал в туалет — срочно смывать густую, пахнущую хлором жидкость с лобка, и застирывать трусы.
«Тварь, какая же тварь!» — гвоздями в висках долбила мысль. — Все, все бабы — твари, гнусные суки!
В этом ему довелось убедиться ещё раз — в первую чеченскую войну, на которую он угодил по призыву. Данила попал в спецназ внутренних войск, и после учебки их бросили исправлять ошибки политиков ценой собственной крови. В тот день в полуразрушенном здании на окраине Гудермеса обнаружили снайпершу, которая положила пятерых с его взвода — белобрысую девку, говорившую, а точнее, матерящуюся с прибалтийским акцентом. Тогда ее изнасиловал весь остаток взвода, Данила был последним, кому досталось растерзанное, полуживое тело. Девка уже не могла ругаться и орать, только стонала, а он с остервенением вгонял член в противно хлюпающую от обильной солдатской спермы, воспалённую вагину. Его охватило яростное, звериное возбуждение: «Вот тебе, сука, вот, мразь!». Делая фрикции всё более интенсивными, он схватил женщину за горло, она начала хрипеть, мотать головой, стараясь освободиться от захвата. Оргазм был настолько ярким, что он чуть было не потерял сознание. Придя в себя, он запихнул ей во влагалище гранату с выдернутой чекой…
После демобилизации, выйдя из двухнедельного запоя, он устроился работать охранником в частное охранное предприятие.
Страница 1 из 4
