Среди невзрачных чаще всего и попадаются маньяки… Харуки Мураками «Послемрак».
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 9854
Работа — не бей лежачего: вечером спровадишь посетителей и менеджеров охраняемого офиса, и можно спать до утра, а потом двое суток — «дольче фарниенте», приятное ничегонеделание. В такие дни Данила бесцельно бродил по городу, одержимый каким-то тревожным, жгучим и сладострастным желанием, сам не понимая, чего хочет…
Первую жертву он заметил, когда поздно вечером шлялся возле заброшенного дома. Тоненькая, хрупкая девушка в лёгком платьице, цокая каблучками и боязливо оглядываясь, спешила домой. Она не заметила, как Данила тенью следует за ней. Он напал на неё сзади, зажал рот, слегка придушил, и затащил в тот самый заброшенный дом, слепо глядящий чёрными провалами окон в ночное небо. Там, в одной из сырых, пахнущих плесенью, мочой и фекалиями комнат с прогнившим, проваливающимся полом, он слегка придушив, овладел ею, ее сопротивление и взгляд глаз с расширенными от ужаса зрачками только распаляли его, он бурно кончил, и одновременно с оргазмом ощутил хруст подъязычной кости жертвы. Убедившись, что девушка не подаёт признаков жизни, он сорвал с неё тонкую золотую цепочку, затем достал нож, и отрезал груди с нежно-розовыми сосками — сперва правую, потом левую. Ему понравилось, как плоть отделяется от тела, поэтому он решил продолжить, и стал вырезать ей половые органы с тёмными колечками волос на лобке…
Тогда его взяли быстро — Данила «спалился» на цепочке, которую по глупости сдал в ломбард, но следователь прокуратуры его отпустил, не найдя доказательств его вины, причем почему-то выдал единственную улику, золотую цепочку убитой.
Данила вошёл во вкус, и следующее убийство совершил уже на следующий день, как только был отпущен из изолятора временного содержания. Снова вечер, глухой район, граничащий с кладбищем, снова торопящаяся домой миниатюрная женщина. Когда он настиг ее, Данилу постигло жестокое разочарование: женщина была уже не юна, возрастом уже за тридцать. Его ввела в заблуждение ее изящная фигура — тем больше звериной злобы он вложил в расправу. В этот раз он не стал насиловать жертву, не стал ее резать, а просто забил ногами, причём оргазм раз за разом накрывал его с каждым ударом.
Как ни странно, в милиции это убийство списали на какие-то пьяные разборки после 9 Мая — на могилках нашли остатки еды и выпивки, а за убийство посадили какую-то маргинальную полусумасшедшую тётку, проживавшую в заброшенной сторожке при кладбище и пробавлявшаяся даяниями посетителей кладбища да тем, что они оставляли на могилах, которая созналась в этом, хотя на лице убитой был отпечаток ботинка сорок первого размера, которым добили, проломив череп, а у женщины был тридцать шестой размер обуви. Бродяжка недолго побыла под арестом — на третий день ее нашли повешенной в камере на собственных колготках.
На город тяжко навалился липкий, животный ужас… Матери старались не выпускать своих дочерей на улицу лишний раз без необходимости, отцы и мужья встречали своих родных на транспортных остановках. Прибывшая проверка из МВД прошерстила и на три четверти разогнала кадры местной милиции, в город срочно прибыла бригада сыщиков-«волкодавов» из Москвы. Но до введения чрезвычайных мер он озлобился, и успел«отметиться» ещё три раза — три девичьих изуродованных трупа нашли в лесополосе, за гаражами у железнодорожных путей, и снова в заброшенном доме. Над последней он особенно долго изгалялся — отрезал не только груди и половые органы, но и вскрыл брюшную полость, а потом попробовал на вкус грудь — не понравилось, он выплюнул откушенный кусочек. Он сидел, в задумчивости перебирая перламутровые петли кишечника, замолчавшее сердце, а потом жадно запустил зубы в мякоть багровой печени…
На последнем «деле» Данила и попался — он окончательно озверел и потерял всякую осторожность, поскольку улицы были пустынны, и жертва долго не попадалась.
Её он заметил сразу. Всё, как он любил — тонкая, изящная фигура, длинные ноги, светлые волосы ниже плеч. Он напал на неё по своему обыкновению — сзади, схватил за плечи, чтобы потом достать до горла, но не успел — пах пронзила острая боль, раскалённой иглой пронзившая мозг, а когда он ослабил хватку и согнулся, держась за низ живота — его потряс удар в позвоночник, сбивший дыхание и полупарализовавший его. Данила пришёл в себя уже лёжа на земле в наручниках, прижимаемый к земле берцовым ботинком бойца СОБРа, а прямо в лицо ему смотрели автоматное дуло и глаза спецназовца в маске, злые и беспощадные…
Данила закрыл глаза. Ему вдруг смертельно захотелось спать, веки стали чугунными, и он забылся мутным и тяжёлым сном.
Палач.
… взору мастера Пьера открылся великолепный кусок мяса.
— Что это? — недоверчиво спросил он.
— Это, мой дорогой учитель, — все так же улыбаясь, сообщил Антуан, — ваша собственная нога, зажаренная целиком вместе с артишоками и тыквенными семечками для придания большего аромата и политая соусом с трюфелями, посланными несравненным дядюшкой Франсуа, который не смог к нам приехать, а потому послал эти замечательные деликатесы.
Первую жертву он заметил, когда поздно вечером шлялся возле заброшенного дома. Тоненькая, хрупкая девушка в лёгком платьице, цокая каблучками и боязливо оглядываясь, спешила домой. Она не заметила, как Данила тенью следует за ней. Он напал на неё сзади, зажал рот, слегка придушил, и затащил в тот самый заброшенный дом, слепо глядящий чёрными провалами окон в ночное небо. Там, в одной из сырых, пахнущих плесенью, мочой и фекалиями комнат с прогнившим, проваливающимся полом, он слегка придушив, овладел ею, ее сопротивление и взгляд глаз с расширенными от ужаса зрачками только распаляли его, он бурно кончил, и одновременно с оргазмом ощутил хруст подъязычной кости жертвы. Убедившись, что девушка не подаёт признаков жизни, он сорвал с неё тонкую золотую цепочку, затем достал нож, и отрезал груди с нежно-розовыми сосками — сперва правую, потом левую. Ему понравилось, как плоть отделяется от тела, поэтому он решил продолжить, и стал вырезать ей половые органы с тёмными колечками волос на лобке…
Тогда его взяли быстро — Данила «спалился» на цепочке, которую по глупости сдал в ломбард, но следователь прокуратуры его отпустил, не найдя доказательств его вины, причем почему-то выдал единственную улику, золотую цепочку убитой.
Данила вошёл во вкус, и следующее убийство совершил уже на следующий день, как только был отпущен из изолятора временного содержания. Снова вечер, глухой район, граничащий с кладбищем, снова торопящаяся домой миниатюрная женщина. Когда он настиг ее, Данилу постигло жестокое разочарование: женщина была уже не юна, возрастом уже за тридцать. Его ввела в заблуждение ее изящная фигура — тем больше звериной злобы он вложил в расправу. В этот раз он не стал насиловать жертву, не стал ее резать, а просто забил ногами, причём оргазм раз за разом накрывал его с каждым ударом.
Как ни странно, в милиции это убийство списали на какие-то пьяные разборки после 9 Мая — на могилках нашли остатки еды и выпивки, а за убийство посадили какую-то маргинальную полусумасшедшую тётку, проживавшую в заброшенной сторожке при кладбище и пробавлявшаяся даяниями посетителей кладбища да тем, что они оставляли на могилах, которая созналась в этом, хотя на лице убитой был отпечаток ботинка сорок первого размера, которым добили, проломив череп, а у женщины был тридцать шестой размер обуви. Бродяжка недолго побыла под арестом — на третий день ее нашли повешенной в камере на собственных колготках.
На город тяжко навалился липкий, животный ужас… Матери старались не выпускать своих дочерей на улицу лишний раз без необходимости, отцы и мужья встречали своих родных на транспортных остановках. Прибывшая проверка из МВД прошерстила и на три четверти разогнала кадры местной милиции, в город срочно прибыла бригада сыщиков-«волкодавов» из Москвы. Но до введения чрезвычайных мер он озлобился, и успел«отметиться» ещё три раза — три девичьих изуродованных трупа нашли в лесополосе, за гаражами у железнодорожных путей, и снова в заброшенном доме. Над последней он особенно долго изгалялся — отрезал не только груди и половые органы, но и вскрыл брюшную полость, а потом попробовал на вкус грудь — не понравилось, он выплюнул откушенный кусочек. Он сидел, в задумчивости перебирая перламутровые петли кишечника, замолчавшее сердце, а потом жадно запустил зубы в мякоть багровой печени…
На последнем «деле» Данила и попался — он окончательно озверел и потерял всякую осторожность, поскольку улицы были пустынны, и жертва долго не попадалась.
Её он заметил сразу. Всё, как он любил — тонкая, изящная фигура, длинные ноги, светлые волосы ниже плеч. Он напал на неё по своему обыкновению — сзади, схватил за плечи, чтобы потом достать до горла, но не успел — пах пронзила острая боль, раскалённой иглой пронзившая мозг, а когда он ослабил хватку и согнулся, держась за низ живота — его потряс удар в позвоночник, сбивший дыхание и полупарализовавший его. Данила пришёл в себя уже лёжа на земле в наручниках, прижимаемый к земле берцовым ботинком бойца СОБРа, а прямо в лицо ему смотрели автоматное дуло и глаза спецназовца в маске, злые и беспощадные…
Данила закрыл глаза. Ему вдруг смертельно захотелось спать, веки стали чугунными, и он забылся мутным и тяжёлым сном.
Палач.
… взору мастера Пьера открылся великолепный кусок мяса.
— Что это? — недоверчиво спросил он.
— Это, мой дорогой учитель, — все так же улыбаясь, сообщил Антуан, — ваша собственная нога, зажаренная целиком вместе с артишоками и тыквенными семечками для придания большего аромата и политая соусом с трюфелями, посланными несравненным дядюшкой Франсуа, который не смог к нам приехать, а потому послал эти замечательные деликатесы.
Страница 2 из 4
