Среди невзрачных чаще всего и попадаются маньяки… Харуки Мураками «Послемрак».
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 9855
Ешьте, это должно быть очень вкусно. Филипп так старался, вымачивал мясо в маринаде почти целый день.
Антон Ульрих. «Гурман. Воспитание вкуса»
«Кап… Кап… Кап»… — он даже не услышал этот звук, просто тело ощутило едва уловимую вибрацию.
Он открыл глаза — прямо в лицо ему бил яркий свет бестеневой хирургической лампы. Мышцы затекли, он захотел пошевелиться — и не смог — тело его было намертво прикручено к какому-то ложу. Он огляделся — везде, на стенах, полу, потолке белый кафель, только на стене напротив него висел большой экран, на котором, чередуясь, как слайды, демонстрировались фотографии. Вот фотография молодого, черноволосого, улыбающегося мужчины, который неумело, но бережно держит на руках какой-то свёрток, а рядом его, судя по всему, жена, которая положила голову ему на плечо. Ах, да, это же у них новорожденный ребёнок, судя по табличке «Родильное отделение» у входа в учреждение! Вот другое фото — малыша купают в ванночке. Девочка. Вот она же, нетвердо стоя на пухлых ножках, делает первые шаги. Фото, фото… А вот уже с огромными белыми бантами на затылке несёт большой букет гладиолусов — наверное, в школу идёт. Снова череда фотографий. А вот она уже девушка — ей лет пятнадцать, улыбается, задорно заглядывая в объектив фотоаппарата, милые ямочки на щеках… И следующая фотография, очень знакомая — из фототаблицы, которую он видел в материалах уголовного дела: эта же девушка, голая, лежит на спине, невидящие глаза смотрят в никуда, груди отрезаны, живот распорот. Следующая фотография — та же девушка в подвенечном платье, лежащая в гробу, стоящем на двух табуретах возле кучи свежевырытого глинозёма. Похороны. Потом ещё одни похороны — а, той женщины, её матери, у которой остановилось сердце в зале суда.
— Проснулся? — незнакомый мужской голос доносился откуда-то со стороны. Данила скосил глаза — слева от него стоял человек в зеленом балахоне, такой же шапочке и с хирургической повязкой на лице. Он поправлял иглу капельницы на локтевом сгибе руки Данилы.
— Ты… Вы… кто-о-о-о? — с трудом выдавил из себя Данила: язык в пересохшем рту отказывался шевелиться.
— Палач, — кратко проинформировал его мужчина. — Имей в виду, кричать бесполезно: мы находимся на заброшенной ракетной шахте. Над нами тридцать метров земли и бетона.
— За что меня так? И что собираетесь со мной делать? — прохрипел Данила. Про себя он назвал мужчину Доктором.
— За то, — мужчина оторвался от наладки капельницы, и ткнул пальцем в хирургической перчатке в экран. — Это… — его голос прервался. — Это мои… жена и дочь, одну ты убил, а другая умерла из-за тебя! И теперь я покараю тебя, как ты того заслуживаешь — мне уже терять нечего, без семьи мне нет смысла жить…
— А как же суд? — леденея от ужаса, пролепетал Данила. Он вдруг осознал, что этот человек обязательно умертвит его, и жизнь ему стала желанна, как никогда.
— Суд… — иронически пробормотал Доктор. — Суд приговорил к тебя к пожизенному заключению! И ты, сволота, будешь коптить небо, жрать, спать, гадить, а мою девочку… Мою доченьку суд не вернёт! Я буду казнить тебя. Медленно, не спеша, как ты того заслуживаешь. И твои дни здесь превратятся в сплошной ужас и боль, и ты будешь вспоминать, как мучилась и страдала ОНА! — на последней фразе он уже почти истерически орал, но взял себя в руки, и подошёл к стеклянному столику, покрытому белым куском ткани. Он поднял материю, и в свете лампы никелем блеснули хирургические инструменты.
— Не бойся, — приговаривал он, — От болевого шока и кровопотери ты не сдохнешь, гарантирую.
Глаза Данилы расширились от ужаса.
— А как ты меня… — выдавил он.
— Всё очень просто, — пояснил Доктор, выбирая инструмент. — Я продал квартиру. Машину и дачу, когда тебя везли менты в автозаке, чтобы отправить на этап, они попросту выдали тебя мне — все деньги любят, тем более, что к твоей персоне особой любви у них не было, сам понимаешь. А автозак сгорел из-за замыкания в проводке, а в нём сгорел и ты — точнее, труп неизвестного бродяги, валявшийся бесхозным в морге. Ясно?
Данила застонал. Он понял, что от этого человека пощады не жди — им владела не слепая ненависть, а тонкий, холодный расчёт человека, потерявшего все, и желающего только одного — отомстить.
Доктор подошёл к нему с каким-то блестящим инструментом, похожим на секатор, которым мать подрезала буйно разросшийся кустарник в палисаде их дома. Холодный металл коснулся пальцев.
— Аааааааааааааааааааа! — раздался противный хруст, из-под лезвий брызнула кровь, и палец глухо стукнул в подставленную посудину. Снова хруст — и ещё один палец отделился от тела. От ужаса Данила не совладал с кишечником, и каловые массы мягко шлёпнулись на кафель пола. Данила потерял сознание…
Когда он очнулся, то первое, что увидел — это всё тот же набор фотографий, только добавилась новая — та же девочка, улыбавшаяся на других фото, в этот раз смотрела с укоризной, как бы говоря: «За что ты меня убил?».
Антон Ульрих. «Гурман. Воспитание вкуса»
«Кап… Кап… Кап»… — он даже не услышал этот звук, просто тело ощутило едва уловимую вибрацию.
Он открыл глаза — прямо в лицо ему бил яркий свет бестеневой хирургической лампы. Мышцы затекли, он захотел пошевелиться — и не смог — тело его было намертво прикручено к какому-то ложу. Он огляделся — везде, на стенах, полу, потолке белый кафель, только на стене напротив него висел большой экран, на котором, чередуясь, как слайды, демонстрировались фотографии. Вот фотография молодого, черноволосого, улыбающегося мужчины, который неумело, но бережно держит на руках какой-то свёрток, а рядом его, судя по всему, жена, которая положила голову ему на плечо. Ах, да, это же у них новорожденный ребёнок, судя по табличке «Родильное отделение» у входа в учреждение! Вот другое фото — малыша купают в ванночке. Девочка. Вот она же, нетвердо стоя на пухлых ножках, делает первые шаги. Фото, фото… А вот уже с огромными белыми бантами на затылке несёт большой букет гладиолусов — наверное, в школу идёт. Снова череда фотографий. А вот она уже девушка — ей лет пятнадцать, улыбается, задорно заглядывая в объектив фотоаппарата, милые ямочки на щеках… И следующая фотография, очень знакомая — из фототаблицы, которую он видел в материалах уголовного дела: эта же девушка, голая, лежит на спине, невидящие глаза смотрят в никуда, груди отрезаны, живот распорот. Следующая фотография — та же девушка в подвенечном платье, лежащая в гробу, стоящем на двух табуретах возле кучи свежевырытого глинозёма. Похороны. Потом ещё одни похороны — а, той женщины, её матери, у которой остановилось сердце в зале суда.
— Проснулся? — незнакомый мужской голос доносился откуда-то со стороны. Данила скосил глаза — слева от него стоял человек в зеленом балахоне, такой же шапочке и с хирургической повязкой на лице. Он поправлял иглу капельницы на локтевом сгибе руки Данилы.
— Ты… Вы… кто-о-о-о? — с трудом выдавил из себя Данила: язык в пересохшем рту отказывался шевелиться.
— Палач, — кратко проинформировал его мужчина. — Имей в виду, кричать бесполезно: мы находимся на заброшенной ракетной шахте. Над нами тридцать метров земли и бетона.
— За что меня так? И что собираетесь со мной делать? — прохрипел Данила. Про себя он назвал мужчину Доктором.
— За то, — мужчина оторвался от наладки капельницы, и ткнул пальцем в хирургической перчатке в экран. — Это… — его голос прервался. — Это мои… жена и дочь, одну ты убил, а другая умерла из-за тебя! И теперь я покараю тебя, как ты того заслуживаешь — мне уже терять нечего, без семьи мне нет смысла жить…
— А как же суд? — леденея от ужаса, пролепетал Данила. Он вдруг осознал, что этот человек обязательно умертвит его, и жизнь ему стала желанна, как никогда.
— Суд… — иронически пробормотал Доктор. — Суд приговорил к тебя к пожизенному заключению! И ты, сволота, будешь коптить небо, жрать, спать, гадить, а мою девочку… Мою доченьку суд не вернёт! Я буду казнить тебя. Медленно, не спеша, как ты того заслуживаешь. И твои дни здесь превратятся в сплошной ужас и боль, и ты будешь вспоминать, как мучилась и страдала ОНА! — на последней фразе он уже почти истерически орал, но взял себя в руки, и подошёл к стеклянному столику, покрытому белым куском ткани. Он поднял материю, и в свете лампы никелем блеснули хирургические инструменты.
— Не бойся, — приговаривал он, — От болевого шока и кровопотери ты не сдохнешь, гарантирую.
Глаза Данилы расширились от ужаса.
— А как ты меня… — выдавил он.
— Всё очень просто, — пояснил Доктор, выбирая инструмент. — Я продал квартиру. Машину и дачу, когда тебя везли менты в автозаке, чтобы отправить на этап, они попросту выдали тебя мне — все деньги любят, тем более, что к твоей персоне особой любви у них не было, сам понимаешь. А автозак сгорел из-за замыкания в проводке, а в нём сгорел и ты — точнее, труп неизвестного бродяги, валявшийся бесхозным в морге. Ясно?
Данила застонал. Он понял, что от этого человека пощады не жди — им владела не слепая ненависть, а тонкий, холодный расчёт человека, потерявшего все, и желающего только одного — отомстить.
Доктор подошёл к нему с каким-то блестящим инструментом, похожим на секатор, которым мать подрезала буйно разросшийся кустарник в палисаде их дома. Холодный металл коснулся пальцев.
— Аааааааааааааааааааа! — раздался противный хруст, из-под лезвий брызнула кровь, и палец глухо стукнул в подставленную посудину. Снова хруст — и ещё один палец отделился от тела. От ужаса Данила не совладал с кишечником, и каловые массы мягко шлёпнулись на кафель пола. Данила потерял сознание…
Когда он очнулся, то первое, что увидел — это всё тот же набор фотографий, только добавилась новая — та же девочка, улыбавшаяся на других фото, в этот раз смотрела с укоризной, как бы говоря: «За что ты меня убил?».
Страница 3 из 4
