Фандом: Хикару и Го. Пять ликов Огаты — пять партий его жизни.
Добавить в моё избранное
56 мин, 27 сек 6375
Очки заняли свое место на переносице, завершая образ непроницаемого Огаты и скрывая от мира боль в его взгляде. Машинально скомкав полупустую пачку сигарет, он швырнул ее мимо урны и широким шагом отправился вслед за Кувабарой. Проигрывать — так с высоко поднятой головой.
В номере было душно и влажно, несмотря на работающий кондиционер, так же, как в том, где час назад Огата оставил сияющий белым автограф под пактом о полной и безоговорочной капитуляции. Впервые в жизни эмоции настолько выбили у него почву из-под ног, что он не смог отрешиться от них во время матча — и закономерно проиграл, как и предчувствовал. Он не признался бы в этом никому, но мысль о том, что даже ход, на котором ему все же пришлось сдаться, он тоже предвидел заранее, словно ками-сама выкрутил до максимума регулятор интуиции, до сего времени молчаливо дремавшей, пугала и заставляла дрожать руки.
Заперев дверь, Огата устало стянул пиджак и бросил его на аккуратно заправленную кровать. Тонкая рубашка взмокла и мгновенно прилипла к спине, раздражающая ткань вызвала непреодолимое желание избавиться от нее. Щелкнув пультом, он отключил бесполезный сейчас кондиционер и распахнул настежь створки окна, впуская ночную прохладу и свежесть дождя. С залива доносились крики чаек, прорывающиеся сквозь гудение грузовых кораблей в порту — город не спал даже ночью, продолжая работать. Очистившееся после дождя небо поблескивало далекими точками звезд, темнота снаружи приятно успокаивала уставшие глаза, в которых до сих пор рябило от черно-белых камней.
Огата высунулся из окна, опершись обеими руками о подоконник, и вдохнул, наконец, полной грудью холодный морской воздух, о чем мечтал уже мучительно долгое время; тяжелое марево, забившее его сознание с момента начала партии, чуть развеялось, возвращая способность мыслить. Наплевав на высокую вероятность простыть от ночного ветра, он вытряхнул из новой пачки серо-серебристый цилиндрик сигареты и глубоко затянулся горчащим ядом — так ему всегда думалось легче.
Пододвинув кресло к открытому окну и водрузив пепельницу на подоконник, Огата ослабил узел галстука и чуть прикрыл глаза. Стоило успокоиться и, вооружившись холодной логикой, самостоятельно проанализировать в памяти только что слитую вчистую партию, просмотреть ее, восстанавливая ход за ходом, камень за камнем, ошибку за ошибкой. И впредь не допускать подобного.
О, ему было что вспомнить. Кувабаре даже не пришлось хоть сколько-то напрягаться и изобретать фирменные хитроумные ловушки, чтобы задушить, лишив всяческих шансов выжить белое войско Огаты. Он все сделал сам, преподнеся победу противнику на блюдечке, — такие ходы и ошибки не прощались даже новичкам-инсеям, не то что профессионалам высших данов, да еще, на минуточку, держателям сразу двух, пусть и не самых престижных, титулов Большой семерки. Проще было действительно не явиться на матч — результат был бы тем же.
Горьковатый сизый дым окутывал неподвижно сидящего в глубоком кресле Огату, чьи мысли в это время были двумя этажами выше и тремя часами ранее. Сейчас он воспроизводил в памяти каждый свой ход, вспоминая, как не мог совладать с дрожью в руках, словно новичок на первой официальной встрече, как кожей ощущал исходящие от присутствующих волны изумления и недоверия, как убил свою игру, не дав ей начаться.
Вместо хоси первым ходом поставил мокухадзуси, сразу сбившись с выбранного розыгрыша; ошибся на целых два пункта и тем лишил себя последнего шанса на глаза — слил перспективную группу камней, застрявшую в тисках черных. Ввязался в глупую борьбу за несколько пунктов в углу и проморгал ловушку, стоившую ему всей правой стороны. Сбежал от атаки Кувабары, бездарно отдав при этом группу в десять камней.
Огата понимал, что убивает свою игру, но ничего не мог поделать, его разум словно действовал отдельно от тела, руки ставили гоиси не в те пункты, в которые он хотел их поставить, перед глазами двоилось и плыло, пару раз он даже пытался втиснуть камень на место уже стоящего; он видел недоуменное выражение на обычно бесстрастном лице Кувабары, делавшее того похожим на удивленную мартышку, злился на себя за слабость и продолжал вести партию так, словно намеренно решил проиграть.
Когда он наконец понял, что абсолютно не чувствует ход игры, камни утекают сквозь пальцы, словно мелкий колючий песок, а стратегия его совершенно разваливается, Огата, не поднимая глаз и мечтая лишь избавиться от мучительного ощущения позора, сдался в середине тюбана, из последних сил надеясь, что Кувабара не скажет ничего унизительного в своем стиле. Тот словно услышал его молчаливую просьбу и лишь удрученно кивнул, принимая сдачу.
Распорядитель зафиксировал результат, запечатав кифу в белый конверт с логотипом Киина, и согласился с предложением Кувабары обойтись без обсуждения. Огата поблагодарил всех и, пошатываясь, удалился в свой номер. Вслед ему смотрели несколько пар непонимающих глаз и странно улыбающийся Кувабара — без толики торжества, но с искоркой надежды во взгляде.
В номере было душно и влажно, несмотря на работающий кондиционер, так же, как в том, где час назад Огата оставил сияющий белым автограф под пактом о полной и безоговорочной капитуляции. Впервые в жизни эмоции настолько выбили у него почву из-под ног, что он не смог отрешиться от них во время матча — и закономерно проиграл, как и предчувствовал. Он не признался бы в этом никому, но мысль о том, что даже ход, на котором ему все же пришлось сдаться, он тоже предвидел заранее, словно ками-сама выкрутил до максимума регулятор интуиции, до сего времени молчаливо дремавшей, пугала и заставляла дрожать руки.
Заперев дверь, Огата устало стянул пиджак и бросил его на аккуратно заправленную кровать. Тонкая рубашка взмокла и мгновенно прилипла к спине, раздражающая ткань вызвала непреодолимое желание избавиться от нее. Щелкнув пультом, он отключил бесполезный сейчас кондиционер и распахнул настежь створки окна, впуская ночную прохладу и свежесть дождя. С залива доносились крики чаек, прорывающиеся сквозь гудение грузовых кораблей в порту — город не спал даже ночью, продолжая работать. Очистившееся после дождя небо поблескивало далекими точками звезд, темнота снаружи приятно успокаивала уставшие глаза, в которых до сих пор рябило от черно-белых камней.
Огата высунулся из окна, опершись обеими руками о подоконник, и вдохнул, наконец, полной грудью холодный морской воздух, о чем мечтал уже мучительно долгое время; тяжелое марево, забившее его сознание с момента начала партии, чуть развеялось, возвращая способность мыслить. Наплевав на высокую вероятность простыть от ночного ветра, он вытряхнул из новой пачки серо-серебристый цилиндрик сигареты и глубоко затянулся горчащим ядом — так ему всегда думалось легче.
Пододвинув кресло к открытому окну и водрузив пепельницу на подоконник, Огата ослабил узел галстука и чуть прикрыл глаза. Стоило успокоиться и, вооружившись холодной логикой, самостоятельно проанализировать в памяти только что слитую вчистую партию, просмотреть ее, восстанавливая ход за ходом, камень за камнем, ошибку за ошибкой. И впредь не допускать подобного.
О, ему было что вспомнить. Кувабаре даже не пришлось хоть сколько-то напрягаться и изобретать фирменные хитроумные ловушки, чтобы задушить, лишив всяческих шансов выжить белое войско Огаты. Он все сделал сам, преподнеся победу противнику на блюдечке, — такие ходы и ошибки не прощались даже новичкам-инсеям, не то что профессионалам высших данов, да еще, на минуточку, держателям сразу двух, пусть и не самых престижных, титулов Большой семерки. Проще было действительно не явиться на матч — результат был бы тем же.
Горьковатый сизый дым окутывал неподвижно сидящего в глубоком кресле Огату, чьи мысли в это время были двумя этажами выше и тремя часами ранее. Сейчас он воспроизводил в памяти каждый свой ход, вспоминая, как не мог совладать с дрожью в руках, словно новичок на первой официальной встрече, как кожей ощущал исходящие от присутствующих волны изумления и недоверия, как убил свою игру, не дав ей начаться.
Вместо хоси первым ходом поставил мокухадзуси, сразу сбившись с выбранного розыгрыша; ошибся на целых два пункта и тем лишил себя последнего шанса на глаза — слил перспективную группу камней, застрявшую в тисках черных. Ввязался в глупую борьбу за несколько пунктов в углу и проморгал ловушку, стоившую ему всей правой стороны. Сбежал от атаки Кувабары, бездарно отдав при этом группу в десять камней.
Огата понимал, что убивает свою игру, но ничего не мог поделать, его разум словно действовал отдельно от тела, руки ставили гоиси не в те пункты, в которые он хотел их поставить, перед глазами двоилось и плыло, пару раз он даже пытался втиснуть камень на место уже стоящего; он видел недоуменное выражение на обычно бесстрастном лице Кувабары, делавшее того похожим на удивленную мартышку, злился на себя за слабость и продолжал вести партию так, словно намеренно решил проиграть.
Когда он наконец понял, что абсолютно не чувствует ход игры, камни утекают сквозь пальцы, словно мелкий колючий песок, а стратегия его совершенно разваливается, Огата, не поднимая глаз и мечтая лишь избавиться от мучительного ощущения позора, сдался в середине тюбана, из последних сил надеясь, что Кувабара не скажет ничего унизительного в своем стиле. Тот словно услышал его молчаливую просьбу и лишь удрученно кивнул, принимая сдачу.
Распорядитель зафиксировал результат, запечатав кифу в белый конверт с логотипом Киина, и согласился с предложением Кувабары обойтись без обсуждения. Огата поблагодарил всех и, пошатываясь, удалился в свой номер. Вслед ему смотрели несколько пар непонимающих глаз и странно улыбающийся Кувабара — без толики торжества, но с искоркой надежды во взгляде.
Страница 12 из 16
