Фандом: Хикару и Го. Пять ликов Огаты — пять партий его жизни.
Добавить в моё избранное
56 мин, 27 сек 6374
С каждым мигом скорость падения нарастала вместе с гулом приближающегося ливня, и наконец небо рухнуло на измученную землю потоком холодной влаги, утверждая свое право владения.
Огата глубоко вдохнул запах сырой пыли и свежего чистого ливня, подставляя лицо бьющим прозрачным струям. Потянуло сладковатым сигаретным дымом, и он услышал за спиной знакомое насмешливое покашливание. Огата прикрыл глаза, пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, и медленно повернулся к своему сегодняшнему сопернику.
— Кувабара-сэнсэй, — еле заметный наклон головы обозначил приветствие.
— Кхе-кхе, Огата-кун, — фальшиво-удивленно ухмыльнулся возникший ниоткуда старикан, будто не ожидал встретить здесь и сейчас именно Огату, — любуешься дождем?
Огата совершенно точно не собирался идти на поводу у Кувабары и вести с ним философские беседы. Не сегодня. Не сейчас. Он слишком устал и слишком потерянным себя ощущал, чтобы выстоять в подобной битве с и без того более сильным противником. Всего было слишком в последние дни. Поэтому он просто хотел побыть еще какое-то время наедине с дождем и ветром, чтобы не слышать за их шумом собственных мыслей, не чувствовать себя собой, не думать, не знать, не возвращаться к себе. Состроив самую доброжелательную мину, на которую он был способен, что далось в этот раз ужасно трудно, Огата вновь поклонился Кувабаре Хонъимбо:
— В вашем возрасте стоит побеспокоиться о здоровье и зайти внутрь — дождь чересчур холодный, а го-сообщество не может себе позволить потерять еще одного мастера, — предельно вежливо и предельно равнодушно. — Насколько мне известно, представители академии еще с утра расположились в номере и проводят последние приготовления к матчу. Так что вас беспрепятственно пропустят.
Какое-то время оба молчали, Огата скрипел зубами от того, что старик не понимает намеков и не хочет оставить его в покое, и при этом злился сам на себя за то, что так реагирует на ситуацию. Кувабара медленно продолжал дымить сигаретой, глядя из-под кустистых бровей куда-то в сторону грозы. Затянувшись последний раз, он слегка закашлялся, аккуратно затушил окурок и выбросил его в мусорный бак с другой стороны лестницы. Огата стоял с закрытыми глазами и молил всех известных богов, чтобы Кувабара Хонъимбо ушел.
— Хмм… Огата-кун, — неспешно, словно задумавшись о чем-то чрезвычайно важном, протянул Кувабара-сэнсэй, — а ведь ты мог бы многому у меня научиться, если бы сумел хоть раз посмотреть сквозь свою гордость и вражду. Я давно не беру учеников на постоянные семинары, это верно, слишком стар стал, кхм, но каждое сражение на гобане — тоже урок. И не только мастерства игры.
Открыв глаза, Огата наткнулся на цепкий, совершенно не старческий взгляд Кувабары, смотрящий пристально и как-то печально. Он привык видеть в нем превосходство и жадность, насмешку и желание унизить. Потому что всегда считал этого человека своим заклятым врагом, главным, кого стоило растоптать и сбросить с пьедестала. А сегодня впервые он рассмотрел в этом взгляде, в самой его глубине не негатив и издевку, а… сожаление? Сочувствие? Разочарование. Почему-то стало обидно. От удивления Огата не смог придумать, что ответить, просто молча застыл на месте, не чувствуя заливающего стекла очков усилившегося дождя и промокшего насквозь костюма и растерянно глядя в согнутую спину медленно входящего в отель старого учителя и держателя самого желанного титула в мире го. Если бы тот в это мгновение обернулся, то увидел бы абсолютно непривычную картину — растерянный больной взгляд, молящий о помощи.
Что сейчас произошло? Ему померещилось, или чертов интриган Кувабара только что предложил ему помощь? Это же нонсенс, старик столько лет сидел на своем титуле, точно император на троне, и никогда в жизни никому помогать не стал бы. Или стал бы? Но ведь это невыгодно и нелогично. Зачем собственноручно учить своих соперников, врагов, тех, кто займет твое место. Зачем рыть самому себе яму, подписывая смертный приговор? Он не понимал этого, мозг просто отказывался верить в такое безрассудство многоопытного игрока. И почему он чувствовал жгучую обиду от тени разочарования во взгляде Кувабары, словно подвел его в чем-то самом важном?
Голова разболелась с новой силой, так что пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Подставив лицо под льющиеся с неба потоки чистой воды, Огата зажмурился, отдаваясь дождю и ветру, надеясь успокоить раздирающую мозг боль. Спустя сотню мгновений он протяжно выдохнул, достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака и методично принялся вытирать забрызганные стекла очков. На лицо наползла привычная миру маска профессионала и хладнокровной сволочи. Он подумает об этом позже, что бы это ни было: очередной коварный план старикана выбить его из и так отсутствующего равновесия или же действительно протянутая рука помощи; минута слабости в его разодранной последними событиями душе или нечто более глубокое и страшное — он подумает об этом потом, вечером, после матча, когда сможет закрыться в номере отеля с чем-нибудь крепким и алкогольным в благословенном одиночестве.
Огата глубоко вдохнул запах сырой пыли и свежего чистого ливня, подставляя лицо бьющим прозрачным струям. Потянуло сладковатым сигаретным дымом, и он услышал за спиной знакомое насмешливое покашливание. Огата прикрыл глаза, пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, и медленно повернулся к своему сегодняшнему сопернику.
— Кувабара-сэнсэй, — еле заметный наклон головы обозначил приветствие.
— Кхе-кхе, Огата-кун, — фальшиво-удивленно ухмыльнулся возникший ниоткуда старикан, будто не ожидал встретить здесь и сейчас именно Огату, — любуешься дождем?
Огата совершенно точно не собирался идти на поводу у Кувабары и вести с ним философские беседы. Не сегодня. Не сейчас. Он слишком устал и слишком потерянным себя ощущал, чтобы выстоять в подобной битве с и без того более сильным противником. Всего было слишком в последние дни. Поэтому он просто хотел побыть еще какое-то время наедине с дождем и ветром, чтобы не слышать за их шумом собственных мыслей, не чувствовать себя собой, не думать, не знать, не возвращаться к себе. Состроив самую доброжелательную мину, на которую он был способен, что далось в этот раз ужасно трудно, Огата вновь поклонился Кувабаре Хонъимбо:
— В вашем возрасте стоит побеспокоиться о здоровье и зайти внутрь — дождь чересчур холодный, а го-сообщество не может себе позволить потерять еще одного мастера, — предельно вежливо и предельно равнодушно. — Насколько мне известно, представители академии еще с утра расположились в номере и проводят последние приготовления к матчу. Так что вас беспрепятственно пропустят.
Какое-то время оба молчали, Огата скрипел зубами от того, что старик не понимает намеков и не хочет оставить его в покое, и при этом злился сам на себя за то, что так реагирует на ситуацию. Кувабара медленно продолжал дымить сигаретой, глядя из-под кустистых бровей куда-то в сторону грозы. Затянувшись последний раз, он слегка закашлялся, аккуратно затушил окурок и выбросил его в мусорный бак с другой стороны лестницы. Огата стоял с закрытыми глазами и молил всех известных богов, чтобы Кувабара Хонъимбо ушел.
— Хмм… Огата-кун, — неспешно, словно задумавшись о чем-то чрезвычайно важном, протянул Кувабара-сэнсэй, — а ведь ты мог бы многому у меня научиться, если бы сумел хоть раз посмотреть сквозь свою гордость и вражду. Я давно не беру учеников на постоянные семинары, это верно, слишком стар стал, кхм, но каждое сражение на гобане — тоже урок. И не только мастерства игры.
Открыв глаза, Огата наткнулся на цепкий, совершенно не старческий взгляд Кувабары, смотрящий пристально и как-то печально. Он привык видеть в нем превосходство и жадность, насмешку и желание унизить. Потому что всегда считал этого человека своим заклятым врагом, главным, кого стоило растоптать и сбросить с пьедестала. А сегодня впервые он рассмотрел в этом взгляде, в самой его глубине не негатив и издевку, а… сожаление? Сочувствие? Разочарование. Почему-то стало обидно. От удивления Огата не смог придумать, что ответить, просто молча застыл на месте, не чувствуя заливающего стекла очков усилившегося дождя и промокшего насквозь костюма и растерянно глядя в согнутую спину медленно входящего в отель старого учителя и держателя самого желанного титула в мире го. Если бы тот в это мгновение обернулся, то увидел бы абсолютно непривычную картину — растерянный больной взгляд, молящий о помощи.
Что сейчас произошло? Ему померещилось, или чертов интриган Кувабара только что предложил ему помощь? Это же нонсенс, старик столько лет сидел на своем титуле, точно император на троне, и никогда в жизни никому помогать не стал бы. Или стал бы? Но ведь это невыгодно и нелогично. Зачем собственноручно учить своих соперников, врагов, тех, кто займет твое место. Зачем рыть самому себе яму, подписывая смертный приговор? Он не понимал этого, мозг просто отказывался верить в такое безрассудство многоопытного игрока. И почему он чувствовал жгучую обиду от тени разочарования во взгляде Кувабары, словно подвел его в чем-то самом важном?
Голова разболелась с новой силой, так что пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Подставив лицо под льющиеся с неба потоки чистой воды, Огата зажмурился, отдаваясь дождю и ветру, надеясь успокоить раздирающую мозг боль. Спустя сотню мгновений он протяжно выдохнул, достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака и методично принялся вытирать забрызганные стекла очков. На лицо наползла привычная миру маска профессионала и хладнокровной сволочи. Он подумает об этом позже, что бы это ни было: очередной коварный план старикана выбить его из и так отсутствующего равновесия или же действительно протянутая рука помощи; минута слабости в его разодранной последними событиями душе или нечто более глубокое и страшное — он подумает об этом потом, вечером, после матча, когда сможет закрыться в номере отеля с чем-нибудь крепким и алкогольным в благословенном одиночестве.
Страница 11 из 16
