Сэйдзи

— Ашивара, тебе больше некого позвать? Или все уже отказались? — мозг подобрал наиболее вероятный вариант такой просьбы: последняя надежда.

— Хм, не знаю, я еще не спрашивал. Ты первый, кого я зову, потому что ты лучший из всех, кого я знаю. Да, есть молодые перспективные игроки, да и с малышней у того же Шиндо отличное взаимодействие, кстати, на идею школы меня навел именно он, но все они не имеют твоего опыта, по крайней мере, во взятии и удержании титулов. Да и ты же мой друг. Кого просить в первую очередь о помощи, как не друзей?

«Лучший из всех… читать лекции… Друг» — слова звенели в ушах разбитой фарфоровой чашечкой, словно его стукнули по голове чем-то тяжелым; где-то на заднем фоне Ашивара продолжал воодушевленно рассказывать о будущей школе, о том, как важно правильно обучать детей го, о том, что да, все же надо привлечь Хикару и Акиру, Исуми и прочих молодых игроков, о том, как он, Ашивара, будет рад, если Огата согласится… Скептик и мизантроп Огата Сэйдзи мутным взглядом смотрел сквозь собеседника и отчетливо сознавал, что просто не в состоянии придумать язвительный отрицательный ответ.

Он потряс головой, возвращаясь в реальность, и уставился на самозабвенно рассуждающего Ашивару — тот светился странным восторгом и надеждой. И вдруг Огата наконец-то понял: Ашивара просто всегда играл в свое удовольствие — как любители. Он отдавался именно процессу игры, наслаждался каждым неожиданным ходом, пусть даже ошибочным, пусть не своим, а соперника, красотой мысли игроков и течением камней в вечности… Ашиваре банально нравилось играть, выкладывать всякий раз новый, доселе не существовавший, монохромный — а на самом деле наполненный всеми цветами мира — узор на расчерченной клетками доске теплого золотистого оттенка. Ему хотелось делиться этой красотой с миром, распространяя го повсеместно, делая великую игру достоянием всего человечества. Он сохранил в себе то, что Огата безвозвратно потерял, — любовь к го.

Рядом с привычной жалостью встала странная болезненная зависть, зависть к тому, чего он лишил себя сам, бросив все силы и ум на борьбу с персональным миром врагов, вместо того, чтобы продолжать любить игру, как было в самом начале. К зависти прибавилась иррациональная обида на Ашивару и тоскливая злость на самого себя. И все это заглушила вязкая одинокая горечь.

Партия четвертая: Огата-кун. Ученик

Ветер ожесточенно гнал по дороге смятую газету, швыряя ее из стороны в сторону, словно стремясь разорвать в клочья;играючи сбивал с ног редких прохожих, пригибающихся ближе к земле и прикрывающих голову руками; нещадно трепал отросшие волосы — те настырно лезли в глаза, заставляя щуриться, но Огата продолжал стоять на ступенях перед дверью отеля и не пытался укрыться от стихии.

Мрачное предгрозовое небо хмурилось, будто примеривалось, как бы поудачнее упасть на землю и задавить своей тяжестью никчемных людишек, бегущих скрыться от опасности в хлипкие бумажные домики. Забытая прикуренная сигарета тлела слабым огоньком и осыпалась в пальцах, испуская струйку дыма, которую тут же сносил ветер. Но не гасла. Он с какой-то глухой тянущей тоской ждал начала сегодняшней встречи — вряд ли стоило рассчитывать на то, что старый черт не явится по причине непогоды или что руководство перенесет матч из-за штормового предупреждения.

Играть партию совершенно не хотелось — абсолютно, совсем, никак. Он не чувствовал ни капли привычного азарта и возбуждения и как никогда отчетливо предощущал, что сольет ее, проиграет Кувабаре вчистую, сдастся без малейшего сопротивления. Так что мысль трусливо не прийти к назначенному времени и получить поражение по неявке все чаще всплывала в сознании и все меньше и меньше казалась безумной. Нужного настроя не было, в голове царил непонятный сумбур, сопровождающийся зудящей болью в левом виске; его все еще потряхивало после вчерашнего разговора с Ашиварой, не отпускало неясное тянущее чувство пустоты и фатальной ошибки, возникшее от, казалось бы, совершенно обычных слов друга, да сказывалась очередная бессонная ночь, заедаемая давно ставшим бесполезным обезболивающим.

Эта неделька вообще выдалась странной, дерганой и настолько напряженной, словно вселенная и все боги синто сговорились против Огаты с целью вывести его из равновесия. И сейчас он чувствовал себя сродни той изодранной газете, которую маниакально добивал взбесившийся ветер.

Крупные капли наконец прорвавшейся сквозь буйство ветра воды упали дополнительной тяжестью на плечи Огаты, привлекая его внимание. Ветер мгновенно стих, словно отступая перед более могучим противником; самая сильная гроза сверкала где-то на востоке, за пределами города, до Огаты докатывались только ее отголоски; очевидно, Токио повезло меньше — как раз в той стороне и полыхала огнем стихия, обошедшая Саппоро стороной. Редкие капли дождя словно нехотя шлепались на пыльный асфальт, постепенно умиротворяя остатки все еще брыкающегося ветра.