Фандом: Гарри Поттер. «Не умеешь — не берись»? О старинных ритуалах, усталости и надежде. И — само собой — о любви.
Добавить в моё избранное
87 мин, 52 сек 18439
Рабастан усмехнулся:
— И что я мог сделать? Спорить с пьяной истеричкой, которая держит во рту твой член, глупо и небезопасно. А в какой-то момент совсем расхотелось.
— Я. Не могла. Этого сделать!
Лестрейндж только хмыкнул.
— Да, еще…
«Мерлин, когда же вы заткнетесь?»
— … Сказать тебе, как ты меня называла во время этого… действия?
— Вряд ли вы меня удивите. Если я приняла вас за своего мужа, то…
— Я все же попробую, — перебил он. — «Басти»! А? Ты называла меня «Басти». То есть, — Лестрейндж наклонился к ней, узкие губы совсем близко. Ночью она их целовала — если, конечно, он не врет. — Может, ты и не соображала, что делаешь, но прекрасно понимала, с кем именно!
Тонкс отодвинулась, выпрямилась. Взглянула в нахальные серо-зеленые глаза:
— Чушь! Вот теперь вы прокололись: я даже никогда не слышала этой дурацкой клички! — сказала и в тот же миг вспомнила, что все-таки слышала, от матери. Но это не имеет значения, ей самой бы в голову не пришло его назвать именно так! — А раз врете в этом, значит и остальное — полный бред!
— А еще ты сказала, что у меня обалденные уши. Черт, это было грандиозно! Еще ни разу в жизни с меня не стаскивали штаны, восхищаясь ушами!
А этого он не мог придумать. Тонкс откинулась на подушку:
— Твою мать… Может, заавадите меня прямо сейчас?
— Сейчас не могу, — серьезно ответил он. — Но через одиннадцать дней — гарантирую.
Тонкс кивнула и тут же скривилась от боли.
— Даже жалко, что не сейчас, — простонала она.
— Где у вас антипохмельное?
— Нигде, — ответила она и гордо добавила: — В этом доме никто не пьет!
— Оно и видно, — вздохнул Лестрейндж и вышел.
Вернулся через четверть часа, с флаконом нужного зелья. Один глоток — и последствий вчерашнего загула как не бывало.
Тонкс сидела на залитых солнцем ступеньках, кормила Тедди. Почувствовала, как открылась дверь у нее за спиной. Кажется, мама с утра ушла на Диагон-Аллею? Значит…
— Мистер Лестрейндж?
Утвердительное мычание в ответ.
— Прошу прощения за то, что произошло прошлой ночью. Уверяю вас, этого больше не повторится.
Он усмехнулся, присел рядом:
— Ну отчего же? Не так уж и плохо получилось… — поймал ее возмущенный взгляд и моментально стал серьезным: — Что вчера произошло? Почему ты сорвалась?
Помолчала, раздумывая: отвечать, не отвечать?
— Рема переводят в сорок девятую. Они… они уже ни на что не надеются, понимаете?! Он никогда не поправится, и ничего… Если бы только я…
— Любила его чуть сильнее?
Тонкс не ответила — слезы душили. Он тоже примолк.
— Еще с мамой сегодня объясняться, она терпеть не может вставать к Тедди по ночам. А я, как вы понимаете, этого сегодня не делала, — сменила тему она.
— Она и не вставала. Как выяснилось, мы с твоим волчонком неплохо ладим.
— Но… чем же вы его кормили? Вы же не знаете, где молоко, а он голодный не засыпает!
— Ничего, заснул. Человек без пищи может прожить две недели, а если использовать иллюзию насыщения, то и…
— Мистер Лестрейндж, Тедди три месяца!
— В три месяца, конечно, столько не протянуть, — казалось, еще немного, и он расхохочется. — Но за ночь от голода еще никто не умирал. Кстати, — продолжил он, — я рад, что ты не относишься к тем особям, которые, раздвинув ноги, моментально переходят на «ты», но… Согласись, что называть «мистер Лестрейндж» того, кто полночи тебя трахал, а в перерывах укачивал твоего сына, несколько странно?
— А как же мне вас называть?
— Вариант «Басти» меня вполне устраивал.
Она покачала головой.
— Ну тогда… «Рабастан» — так лучше?
— Гораздо…
Тедди выпустил грудь и засопел. Рабастан поднялся:
— Знаешь… — голос его теперь звучал глухо, отстраненно. — Если бы ты не влезла со своим дурацким ритуалом… Закончить жизнь на соседней с Лонгботомами койке — более глупого финала представить себе невозможно. Так что, чтобы ты ни думала при этом… Как бы не относилась ко мне… Спасибо.
— Благодарность принимается.
— Извинения тоже, — дверь за ним захлопнулась, и Тонкс поморщилась: ну почему хоть в этот раз последнее слово не могло остаться за ней?!
Из-за двери палаты сорок два доносились голоса, и Тонкс остановилась, прислушиваясь.
— Ну вот, и вы с ерундой! Одному неделю отсрочки, другому — двенадцать дней?
— А кто просил двенадцать дней?
Первого из собеседников узнала сразу: Перкинс, а вот второго… Голос тихий, надтреснутый, будто не человек говорит, а магический секретарь, вроде того, что в лифтах министерства. И в то же время такие знакомые интонации… Кто же это мог быть?
— Все-то вам расскажи! — послышались громкие шаги.
— И что я мог сделать? Спорить с пьяной истеричкой, которая держит во рту твой член, глупо и небезопасно. А в какой-то момент совсем расхотелось.
— Я. Не могла. Этого сделать!
Лестрейндж только хмыкнул.
— Да, еще…
«Мерлин, когда же вы заткнетесь?»
— … Сказать тебе, как ты меня называла во время этого… действия?
— Вряд ли вы меня удивите. Если я приняла вас за своего мужа, то…
— Я все же попробую, — перебил он. — «Басти»! А? Ты называла меня «Басти». То есть, — Лестрейндж наклонился к ней, узкие губы совсем близко. Ночью она их целовала — если, конечно, он не врет. — Может, ты и не соображала, что делаешь, но прекрасно понимала, с кем именно!
Тонкс отодвинулась, выпрямилась. Взглянула в нахальные серо-зеленые глаза:
— Чушь! Вот теперь вы прокололись: я даже никогда не слышала этой дурацкой клички! — сказала и в тот же миг вспомнила, что все-таки слышала, от матери. Но это не имеет значения, ей самой бы в голову не пришло его назвать именно так! — А раз врете в этом, значит и остальное — полный бред!
— А еще ты сказала, что у меня обалденные уши. Черт, это было грандиозно! Еще ни разу в жизни с меня не стаскивали штаны, восхищаясь ушами!
А этого он не мог придумать. Тонкс откинулась на подушку:
— Твою мать… Может, заавадите меня прямо сейчас?
— Сейчас не могу, — серьезно ответил он. — Но через одиннадцать дней — гарантирую.
Тонкс кивнула и тут же скривилась от боли.
— Даже жалко, что не сейчас, — простонала она.
— Где у вас антипохмельное?
— Нигде, — ответила она и гордо добавила: — В этом доме никто не пьет!
— Оно и видно, — вздохнул Лестрейндж и вышел.
Вернулся через четверть часа, с флаконом нужного зелья. Один глоток — и последствий вчерашнего загула как не бывало.
Тонкс сидела на залитых солнцем ступеньках, кормила Тедди. Почувствовала, как открылась дверь у нее за спиной. Кажется, мама с утра ушла на Диагон-Аллею? Значит…
— Мистер Лестрейндж?
Утвердительное мычание в ответ.
— Прошу прощения за то, что произошло прошлой ночью. Уверяю вас, этого больше не повторится.
Он усмехнулся, присел рядом:
— Ну отчего же? Не так уж и плохо получилось… — поймал ее возмущенный взгляд и моментально стал серьезным: — Что вчера произошло? Почему ты сорвалась?
Помолчала, раздумывая: отвечать, не отвечать?
— Рема переводят в сорок девятую. Они… они уже ни на что не надеются, понимаете?! Он никогда не поправится, и ничего… Если бы только я…
— Любила его чуть сильнее?
Тонкс не ответила — слезы душили. Он тоже примолк.
— Еще с мамой сегодня объясняться, она терпеть не может вставать к Тедди по ночам. А я, как вы понимаете, этого сегодня не делала, — сменила тему она.
— Она и не вставала. Как выяснилось, мы с твоим волчонком неплохо ладим.
— Но… чем же вы его кормили? Вы же не знаете, где молоко, а он голодный не засыпает!
— Ничего, заснул. Человек без пищи может прожить две недели, а если использовать иллюзию насыщения, то и…
— Мистер Лестрейндж, Тедди три месяца!
— В три месяца, конечно, столько не протянуть, — казалось, еще немного, и он расхохочется. — Но за ночь от голода еще никто не умирал. Кстати, — продолжил он, — я рад, что ты не относишься к тем особям, которые, раздвинув ноги, моментально переходят на «ты», но… Согласись, что называть «мистер Лестрейндж» того, кто полночи тебя трахал, а в перерывах укачивал твоего сына, несколько странно?
— А как же мне вас называть?
— Вариант «Басти» меня вполне устраивал.
Она покачала головой.
— Ну тогда… «Рабастан» — так лучше?
— Гораздо…
Тедди выпустил грудь и засопел. Рабастан поднялся:
— Знаешь… — голос его теперь звучал глухо, отстраненно. — Если бы ты не влезла со своим дурацким ритуалом… Закончить жизнь на соседней с Лонгботомами койке — более глупого финала представить себе невозможно. Так что, чтобы ты ни думала при этом… Как бы не относилась ко мне… Спасибо.
— Благодарность принимается.
— Извинения тоже, — дверь за ним захлопнулась, и Тонкс поморщилась: ну почему хоть в этот раз последнее слово не могло остаться за ней?!
Из-за двери палаты сорок два доносились голоса, и Тонкс остановилась, прислушиваясь.
— Ну вот, и вы с ерундой! Одному неделю отсрочки, другому — двенадцать дней?
— А кто просил двенадцать дней?
Первого из собеседников узнала сразу: Перкинс, а вот второго… Голос тихий, надтреснутый, будто не человек говорит, а магический секретарь, вроде того, что в лифтах министерства. И в то же время такие знакомые интонации… Кто же это мог быть?
— Все-то вам расскажи! — послышались громкие шаги.
Страница 15 из 26
