Once Upon a Time… Немного смерти и немного любви

Немного смерти и немного любви

Сапоги чуть соскальзывают на истертых ступенях. Неужели этим камням так много лет? Или спускались по ним слишком часто?

Узкие окна, сквозь которые еще мелькало закатное багряное солнце, остались выше. Здесь нет даже бойниц, и без факелов, от которых больше дыма, чем света, темень была бы непроглядной.

Ширина винтовой лестницы уже его плеч, и идти приходится почти боком. Все правильно, на такой лестнице легче удержать оборону, потому что драться выйдет только один на один, но что оборонять тут?

Кладка стен, которую он задевает на ходу, полна ледяного холода. Вдоль ноги мелькнула тень, крыса, этого зверья тут, должно быть, полно. И чем ниже, тем сильнее становится странный запах, перебивающий жирный факельный чад — прелая вонь с кислым привкусом, оседающим на корне языка, словно лизнул лезвие наточенного меча.

Монах, скользящий впереди бесшумно, как привидение, приподнимает источник неверного, рваного света и останавливается у тяжелой дубовой двери:

— Ваше сиятельство, здесь.

Подвал башни, как ни странно, довольно просторный. Кажется, его копали в сторону реки, текущей вдоль северо-восточного вала, может, если поискать, найдутся и потайные лазы, выходящие на поверхность далеко за пределами замка.

Они стоят в центре круга, внутри каменной полусферы, в стенах которой устроены глубокие ниши, забранные толстыми прутьями решеток.

Монах поднимает факел чуть выше, и темнота трещит, распадаясь на черные и рыжие лоскуты, позволяя увидеть то охапку соломы, заменяющую узникам лежанку, то длинную цепь, устроившуюся сытой растянувшейся змеей, от кольца в каменной кладке до кандалов на чьей-то ноге, то глиняный черепок на земляном полу у самой решетки, с не высохшими еще каплями воды — питье сюда приносят раз в день.

У церковника невыразительное лицо сильно потрепанного жизнью хоря, зато глубоко посаженные глазки внимательные и цепкие. Поза — сама покорность, но взгляд скользит по лицу местного сеньора без всякого почтения.

Тот стоит неподвижно, широкоплечий красавец с пшеничными волосами ниже плеч, развернутых так, словно под темным плащом на нем латы. Упрямый подбородок надменно поднят, тени словно цепляются за проступившую щетину, делают глубже впадины под скулами и провалы глазниц. Хоть сейчас и не разглядеть, но монах видел глаза графа при свете дня — изменчивые, серо-голубые, полные насмешки и презрения. Разглядеть бы, что в них сейчас…

— Желаете взглянуть, ваше сиятельство?

— А по-твоему, зачем еще я пришел бы сюда… пес господень?

Монах сгибается ниже, пряча злобу под клобуком, и подходит к одной из ниш, втыкает факел в кованую лапу на стене, запаливает второй и протягивает вплотную к решетке.

Несколько минут слышен только треск пламени, крысиный писк по углам и слабый звон цепей. Граф нагибается, вытягивая из-за голенища сапога тяжелую плеть, небрежно перехватывает поудобнее рукоять и бьет по прутьям. И только тогда куча тряпья на полу начинает шевелиться.

Разбитая рука вывернутыми пальцами отводит слипшиеся от грязи и крови волосы с лица, открывая мутные темные глаза. А потом спекшиеся губы словно трескаются улыбкой и сорванный от криков голос сипит:

— Ты пришел, о мой принц…

— Я не принц! Сын графа не может быть принцем!

Рослый бледнокожий и светловолосый мальчишка в добротной одежде, отделанной мехом, с треском выламывает гибкую ветвь из кустарника и с размаху стегает по плечам второго, одетого в тканые штаны и холщовую рубаху. Тот уворачивается и хохочет, скаля зубы:

— Все равно я буду звать вас «мой принц»!

— Дурак!

Тот смеется еще громче:

— Так и есть, мой принц! Мой батюшка отдал меня вашему, чтобы я был дураком, а за дурость мою еще и золотой получил!

Юный виконт замахивается снова, но вдруг бросает прут и тоже смеется:

— Тогда зови, как хочешь, только отец услышит — выпорет тебя.

Серв с кожей, обожженной солнцем, улыбается и молча щурит глаза цвета переспелой вишни.

В замке давно темно, по ночам добрые люди свечей не жгут. В открытой галерее заунывно подвывает ветер, зябко пробирая до костей, но зато унося слова, которых не услышит никто, кроме того, кому они предназначены.

— Зачем ты туда ходил, мой принц?

— Ты хоть и дурень, но не можешь не знать, зачем к девкам ходят! — смеется графский сын.

Гибкое тело льнет вплотную, длинные пальцы гладят грудь, затянутую в камзол, вышитый крученой золотой нитью:

— Я хоть и дурень, а знаю, что куда слаще блядей этих деревенских…

— Совсем разум потерял?!

Потерял, наверное, раз не боится руками за шею ухватить и целовать прямо в губы, прикусывая до крови, и, распуская шнуровку на штанах, скользить вниз, коленями на холодные плиты пола, а лицом в горящий пах…