Фандом: Ориджиналы. Немного смерти и немного любви где-то в Европе Средних веков. Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя…
Добавить в моё избранное
6 мин, 58 сек 15777
Натоплено в спальне жарко, но вылезать из-под меховых одеял лень. И вообще, хозяин он или нет?
Смотрит, щурясь котом, как ловко пальцы шута перебирают листки карточной колоды, вечно он вертит в руках что-то… Но графу нравятся эти фокусы, смешно, но радуется, как ребенок, и ни одного не может разгадать.
— Подай вина…
Смуглый парень ползет по постели змеей, тянет руку, подхватывая со столика кувшин, аккуратно льет кровавую ленту, пахнущую виноградом и солнцем, в чеканный бокал.
— Чем ты недоволен, мой принц?
Подает бокал, смотрит из-под перепутанных вороньим гнездом волос, облизывая припухшие яркие губы.
— Не было мне забот… Только с хозяйством разобрался после отцовой смерти, а опять спасу нет, женись, женись…
Длинное горячее тело скользит, оплетая руками, как лозой.
— Так не женись, мой принц… Чем я плох?
Граф усмехается, в два глотка допивая вино:
— Наследника тоже мне родишь?
— Тогда о чем печаль? Женись, пусть рожает… А любить меня будешь…
Графская рука, привычная к кованым наручам, мечу и копью, тяжела, хватает за горло, выдавливает дыхание:
— Кто тебе, дураку, сказал, что я тебя люблю? Пшел вон!
Он отворачивается к окну, укутывая плечи в мех, и, уже засыпая, чувствует, как прогибается рядом перина и что спине снова тепло.
Граф мечется по комнате, как волк-подранок, такой же опасный и бешеный. Никто бы не решился, но этому сумасшедшему все равно… Ловит в кольцо рук, прижимается грудью к спине, кладет подбородок на плечо и шепчет:
— Ты должен их принять…
— Какого черта? Что этим псам тут надо?!
— На тебя донесли, мой принц, это же ясно, как день…
Шепот тихий и горький… Донос? Только один за ним грех, ради которого не поленились бы отправиться в путь инквизиторы. Смешок гулко отдается в груди:
— Значит, меня едут колесовать за то, что ты в постели моей спишь, так что ли, дурень?
Миг, и тот смотрит прямо в душу своими невозможными глазами:
— Дай мне слово, что сделаешь все, как скажу, и я все устрою!
— Я? Тебе? Слово?
И замирает, впервые увидев, какой яростью разгораются радужки цвета пьяной вишни:
— Клянись своей честью! Клянись мне здесь и сейчас, а то, клянусь сам, убью тебя этой же ночью! Клянись!
И слышит свой тихий ответ:
— Клянусь.
Он стоит у решетки и смотрит. То, что копошится со стоном у его ног, мало схоже с человеком. Граф чуть качает головой:
— Ступай, монах. Я с ним поговорю. Сам спрошу, за что он оклеветал меня.
Церковник сгибается вдвое, но не отступает ни на шаг:
— Невозможно, Ваше сиятельство, он опасен…
— Это после того, как вы ноги ему переломали и кишки крючьями тянули? Ну тогда он сам дьявол, и спасения все равно не будет.
Светлые глаза вспыхивают ярко даже в слабом рыжеватом свете:
— Вон пошел, клобучник!
И столько в этом голосе змеиного бешенства, что монах тихо отступает к дальней нише, глядя, как граф отмыкает решетку и присаживается на корточки рядом с бывшим своим шутом. Подлые же все-таки людишки, думает доминиканец, пряча кисти в широкие рукава, поделом завтра этот содомит на костер отправится…
— Ты пришел, о мой принц…
Кажется, он пытается улыбнуться. С губ снова сочится застывшая было кровь.
— Ты просил, чтобы я пришел перед казнью.
— Окажи мне милость, любовь моя…
Пусть не видно в подвальном сумраке, с которым сражается слабый огонь, но лицо у графа бледнеет.
— О какой милости просишь?
— Не хочу… на колесе умирать… или на костре… Не хочу, чтобы ты смотрел, мой принц… Не хочу, чтобы таким меня помнил… и еще…
Задыхается от боли, глаза прикрывает, пережидая. И чуть отдышавшись, снова шепчет:
— На тебе подозрений быть не должно… Убей меня сам, хочу от твоей руки умереть.
Темные глаза будто оживают, в самой глубине тлеет знакомая искра… Посмеемся над ними, мой принц?
— Ты поклялся…
— Я помню.
— Тогда встань сейчас, мой принц, и спроси в полный голос… за что я клевету возвел… А когда отвечу, схвати меня, как в бешенстве… и ударь головой о стену…
— Что?
— Это будет легкая смерть… поверь…
— За что оклеветал меня, мерзкая тварь?!
И звенит в ответ, словно и не было криков долгими часами, пронзительно и светло:
— Потому что люблю тебя, мой принц!
Вся округа знает, что с некоторых пор в графском замке завелось привидение.
Только вот странность, цепями оно не гремит, а смеется по ночам. А плачет и горько стонет лишь тогда, когда хозяин покидает надежные стены.
Впрочем, уезжает граф все реже.
Смотрит, щурясь котом, как ловко пальцы шута перебирают листки карточной колоды, вечно он вертит в руках что-то… Но графу нравятся эти фокусы, смешно, но радуется, как ребенок, и ни одного не может разгадать.
— Подай вина…
Смуглый парень ползет по постели змеей, тянет руку, подхватывая со столика кувшин, аккуратно льет кровавую ленту, пахнущую виноградом и солнцем, в чеканный бокал.
— Чем ты недоволен, мой принц?
Подает бокал, смотрит из-под перепутанных вороньим гнездом волос, облизывая припухшие яркие губы.
— Не было мне забот… Только с хозяйством разобрался после отцовой смерти, а опять спасу нет, женись, женись…
Длинное горячее тело скользит, оплетая руками, как лозой.
— Так не женись, мой принц… Чем я плох?
Граф усмехается, в два глотка допивая вино:
— Наследника тоже мне родишь?
— Тогда о чем печаль? Женись, пусть рожает… А любить меня будешь…
Графская рука, привычная к кованым наручам, мечу и копью, тяжела, хватает за горло, выдавливает дыхание:
— Кто тебе, дураку, сказал, что я тебя люблю? Пшел вон!
Он отворачивается к окну, укутывая плечи в мех, и, уже засыпая, чувствует, как прогибается рядом перина и что спине снова тепло.
Граф мечется по комнате, как волк-подранок, такой же опасный и бешеный. Никто бы не решился, но этому сумасшедшему все равно… Ловит в кольцо рук, прижимается грудью к спине, кладет подбородок на плечо и шепчет:
— Ты должен их принять…
— Какого черта? Что этим псам тут надо?!
— На тебя донесли, мой принц, это же ясно, как день…
Шепот тихий и горький… Донос? Только один за ним грех, ради которого не поленились бы отправиться в путь инквизиторы. Смешок гулко отдается в груди:
— Значит, меня едут колесовать за то, что ты в постели моей спишь, так что ли, дурень?
Миг, и тот смотрит прямо в душу своими невозможными глазами:
— Дай мне слово, что сделаешь все, как скажу, и я все устрою!
— Я? Тебе? Слово?
И замирает, впервые увидев, какой яростью разгораются радужки цвета пьяной вишни:
— Клянись своей честью! Клянись мне здесь и сейчас, а то, клянусь сам, убью тебя этой же ночью! Клянись!
И слышит свой тихий ответ:
— Клянусь.
Он стоит у решетки и смотрит. То, что копошится со стоном у его ног, мало схоже с человеком. Граф чуть качает головой:
— Ступай, монах. Я с ним поговорю. Сам спрошу, за что он оклеветал меня.
Церковник сгибается вдвое, но не отступает ни на шаг:
— Невозможно, Ваше сиятельство, он опасен…
— Это после того, как вы ноги ему переломали и кишки крючьями тянули? Ну тогда он сам дьявол, и спасения все равно не будет.
Светлые глаза вспыхивают ярко даже в слабом рыжеватом свете:
— Вон пошел, клобучник!
И столько в этом голосе змеиного бешенства, что монах тихо отступает к дальней нише, глядя, как граф отмыкает решетку и присаживается на корточки рядом с бывшим своим шутом. Подлые же все-таки людишки, думает доминиканец, пряча кисти в широкие рукава, поделом завтра этот содомит на костер отправится…
— Ты пришел, о мой принц…
Кажется, он пытается улыбнуться. С губ снова сочится застывшая было кровь.
— Ты просил, чтобы я пришел перед казнью.
— Окажи мне милость, любовь моя…
Пусть не видно в подвальном сумраке, с которым сражается слабый огонь, но лицо у графа бледнеет.
— О какой милости просишь?
— Не хочу… на колесе умирать… или на костре… Не хочу, чтобы ты смотрел, мой принц… Не хочу, чтобы таким меня помнил… и еще…
Задыхается от боли, глаза прикрывает, пережидая. И чуть отдышавшись, снова шепчет:
— На тебе подозрений быть не должно… Убей меня сам, хочу от твоей руки умереть.
Темные глаза будто оживают, в самой глубине тлеет знакомая искра… Посмеемся над ними, мой принц?
— Ты поклялся…
— Я помню.
— Тогда встань сейчас, мой принц, и спроси в полный голос… за что я клевету возвел… А когда отвечу, схвати меня, как в бешенстве… и ударь головой о стену…
— Что?
— Это будет легкая смерть… поверь…
— За что оклеветал меня, мерзкая тварь?!
И звенит в ответ, словно и не было криков долгими часами, пронзительно и светло:
— Потому что люблю тебя, мой принц!
Вся округа знает, что с некоторых пор в графском замке завелось привидение.
Только вот странность, цепями оно не гремит, а смеется по ночам. А плачет и горько стонет лишь тогда, когда хозяин покидает надежные стены.
Впрочем, уезжает граф все реже.
Страница 2 из 2
