Однажды в Лютном

И только у себя в домике, скрытым в холмах и лесах Уилтшира, Маркус почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы решиться сделать то, что, как ему сейчас казалось, следовало сделать уже очень давно.

— Я всё думал тебе рассказать, — заговорил Эйвери, улыбнувшись устало и слегка виновато. — Но как-то… в общем, — оборвал он себя, — у меня есть убежище. Такое, которое никто не найдёт. Просто не будут искать меня там… и тебя наверняка тоже, — он глянул ему в глаза, и увидел в них только горечь и что-то, отдалённо напоминающее облегчение.

— И Лорд не найдёт? — скептически поднял бровь Снейп.

— Я не… не про него, — сразу сник Эйвери. — Но ведь он… Поттер же убежал, — нелепо проговорил он.

— А вот об этом, — жёстко проговорил Снейп, — забудь. И думать не смей на эту тему при Лорде! — он бесцеремонно взял Эйвери за воротник и встряхнул.

— Да я не… что ты, — Эйвери успокаивающе ему улыбнулся и накрыл его руки своими. — Нет, конечно. Но я же сейчас не об этом! Я про убежище — и…

— Никогда никому про него не рассказывай, — серьёзно и строго велел ему Снейп. — И мне тоже. Никому, ты меня понял?

— Северус! — запротестовал было Эйвери, но тот решительно и довольно зло его перебил:

— Ни-ко-му. Никогда. Тебе ясно?

— Северус! — упрямо повторил Эйвери. — Я хочу, чтобы у тебя тоже была возможность…

— Силенцио, — прошипел Снейп — и пока сбитый с толку от неожиданности Эйвери молча разевал рот, аппарировал, практически силой вынудив Маркуса сохранить свою тайну.

Глава 9

Однако же, когда время пришло, и у Эйвери даже была возможность воспользоваться тем самым убежищем, он, подумав, от неё отказался: у него уже не осталось к тому моменту ничего, кроме практически эфемерного чувства самоуважения, и менять его на свободу Маркус не захотел.

Оказавшись в Азкабане, Эйвери часто вспоминал данную Ноксом характеристику этого места. «Сыро, темно и холодно». В этих словах была сформулирована сама суть старинной тюрьмы — во всяком случае, теперь, когда в ней отсутствовали дементоры. Поначалу Эйвери радовался их отсутствию, но со временем стал понимать, что это вовсе не благо, а изощрённая пытка, медленная и затрагивающая лишь тех, кто оказался здесь очень надолго — или же, как он сам, навсегда. Магия, запертая в его теле в отсутствии возможности колдовать, постепенно подтачивала свою темницу, отзываясь ноющей болью в пальцах, которая стала только началом очень долгого процесса разрушения своей оболочки. Как ни странно, Эйвери после некоторых раздумий даже нашёл в происходящем нечто хорошее: по крайней мере, теперь у него было хоть какое-нибудь занятие, которому он, совершенно измучившийся от скуки за проведённые в одиночной камере годы, предавался почти с удовольствием. Писать ему было нечем и не на чем, и он просто говорил сам с собой, проговаривая все симптомы — с самого первого, того самого покалывания в пальцах ведущей руки, и заканчивая самыми новыми. Его постепенно словно бы высыхающее тело стало со временем напоминать Маркусу мумию — и он печально шутил сам с собою о том, что когда он умрёт, комендант сможет выгодно продать его, просто правильно обмотав состаренными бинтами.

Разговаривал он, впрочем, не только с собой, постепенно приобретя привычку представлять себе собеседников. Со временем он упорядочил эти беседы, определив каждому из них его время: так, утром, за завтраком, глотая горьковатый и в то же время на удивление безвкусный травяной чай, он беседовал или с Люциусом Малфоем, или со Снейпом, обедал он, как правило, с Ноксом, а ужинали они с Мальсибером. Темы бесед он выбирал под стать собеседнику, вспоминая с каждым из них разные книги и зачастую пересказывая их целыми страницами и представляя себе их комментарии. Этот странный и, наверное, несколько безумный на взгляд со стороны ритуал очень помог ему сохранить себя до последнего — до того времени, когда у него уже почти не было сил подниматься со своей койки и когда на долгие разговоры сил у него уже попросту не осталось. Теперь он большую часть времени просто лежал, впадая в странное состояние, чем-то напоминающее ему зимнюю спячку медведей или же барсуков. Зато боли, мучившие его годами, ушли, и тело теперь просто было чужим и бесчувственным, слушаясь Маркуса с каждым днём всё хуже и хуже и даря ему этим надежду на скорую встречу со смертью.

Однако вместо неё в его камере однажды возник Гарри Поттер, подаривший было ему другую надежду, но потребовавший за неё непомерную цену — и Эйвери, отказываясь платить, ощущал не возмущение, а искреннюю и горячую благодарность за то, что судьба так неожиданно, на пороге могилы, позволила ему вдруг почувствовать себя человеком.

И умирать теперь было не просто не страшно, а радостно — да только вот не пришлось. Потому что Поттер почему-то вдруг отменил свою цену и подарил ему свободу просто так, ни за что.