Мне так тебя не хватает

Глядя на них и вспоминая, как когда-то гладил тебя по голове, я испытываю восторг… и немного грусть. У Салазара некогда были такие же волосы — не столь длинные, конечно, но тоже густые, упругие и черные, как безлунная ночь. Но на черных волосах седина заметнее всего — и потому казалось, что он поседел раньше нас всех. Или так оно и было? Но время летело столь быстротечно, что однажды я вдруг осознал, что его волосы стали совершенно белыми — будто снег укрыл землю.

Твои глаза привлекали к себе внимание. Быть может, на чей-то вкус твой нос и несколько длинноват, а скулы чуть более резко очерчены, чем пожелал бы скульптор — но с тем, что у тебя колдовские глаза, не поспорил бы никто. Ты и в целом похожа на отца, но если смотреть только в глаза, то трудно понять, кто именно стоит перед тобой — настолько они глубоки и затягивающи. Слишком большие для таких худых лиц и слишком черные для такой светлой кожи — как же они приковывали к себе! И как вы умели ими смотреть. Если бы меня попросили описать красоту, я бы назвал эти ваши глаза. Говорят, что черных глаз не бывает — что это всего лишь темно-карие. Но у вас — именно черные, даже с каким-то лиловым оттенком, как у тех самых загадочных мест на небе, где почему-то не сияют звезды… Я помню, как однажды отпустил шутку — что-то вроде того, что ресницы у Салазара длинные и густые, как у женщины — и он ТАК глянул на меня, что смех застыл на губах.

Кстати, о губах. Говорят, что глаза — это зеркало души. Но в вашем случае эта фраза не является справедливой. Ваши глаза были зеркалами, отражающими лишь внешний мир, но не ваш внутренний. Они так часто бывали равнодушными, что кто-нибудь мог подумать, что вы и вовсе бесчувственны… Но я-то знал вас слишком хорошо, чтобы попадаться на этот трюк! Я знал, что смотреть надо не в ваши глаза, хотя они и дьявольски прекрасны, а на ваши губы. На всем лице только они позволяли себе выдавать чувства — и, высшие силы, как мне всегда нравилось ловить их! Тысячи эмоций, миллион оттенков! Губы поджимаются, чуть приподнимаются их уголки, едва заметно кривятся, чуть растягиваются, скрывая улыбку, слегка приоткрываются, выдавая заинтересованность — я могу перечислять бесконечно. Узкие, но безупречного рисунка губы — я знаю их лучше, чем собственную волшебную палочку.

Я не знаю только, каков на вкус поцелуй этих губ — и у меня темнеет в глазах, стоит мне подумать, кого они целовали… то есть, конечно же, целуют. Ведь до недавнего времени, до того момента, когда Салазар все-таки выдал тебя замуж, твои губы не знали поцелуя…

Ты уехала со своим мужем — от всей души, со всем жаром, что в ней еще остался, я желаю, чтобы с любимым… Не верю в это — но ради твоего счастья, моя маленькая любимая девочка, я так этого желаю…

А потом ушел и твой отец. Это была глупая, безобразная ссора — и чего бы я только не сделал, чтобы это все исправить. Ты общаешься с ним? Что он сказал тебе о том вечере? Он обвинял меня — и ты теперь меня ненавидишь? Или тебе, единственной и любимой дочери, под большим секретом признался, что был неправ — и ты жалеешь меня?

Или… или вы вообще не говорите обо мне? Кто я для вас? Я так привык считать нас одной семьей: тебя, его, Хельгу, Ровену с Хеленой и себя. Мы, Хогвартс, единый дом. Но Салазар вечно все понимает не так, как я — и если он смог уйти, то вдруг он не испытывал тех же чувств? Эта мысль преследует меня, впервые за всю жизнь лишая сна. Никогда я не мучался бессонницей — а теперь лежу, глядя на темное, как ваши глаза, небо, и слушаю, как бьется мое сердце. Оно отмеряет ход времени — времени, которого осталось не так уж много. И я гоню от себя страшную мысль, что больше никогда не увижу… Никогда не услышу голоса, такого родного и любимого… Никогда не коснусь столь дорогой мне руки…

Я гоню ее, но на смену приходит лишь тупая боль: мне так тебя не хватает…