Хозяйки

Хозяйка омута

Хотел жену, Емелька? Царевну, красивую, как солнце поднебесное.

Получил жену, наслаждайся.

Вон сидит, губы дует, ты ей колечко с диамантом из Сабы не подарил.

А будто в прошлый раз проблем мало было — когда возжелалось ей венец королевишны персидской.

Оправдывался потом перед гостями — не обессудьте уж, жена попалась капризная. Ей сделал такой же венец.

А королевишна так и обиделась. Вот и теперь. Услышала сказку о сабском диаманте, что величиной с глаз и хрусталя прозрачней, — и Емеля, ну подай, Емеля, пожелай.

А Емеля устал желать.

Видано ли дело — расположением озерной хозяйки — по малым нуждам пользовать.

Один старик, помнится, попытался морскую владычицу по пустякам утруждать, так она его при корыте разбитом оставила.

Выглянул в окно — снег блестит, солнце сияет. Взял топор по привычке, да в лес пошел.

Ну и пусть, что царевичу не пристало руки мозолями марать. Сил больше нет — без дела сидеть.

Дома-то немного делал — печь натопи, воды принеси, крыльцо подправь, дров наколи.

Вышел к озеру, вот и прорубь. Никто её не рубит, но в любой мороз — есть она.

— Здравствуй, хозяйка, здравствуй, родимая. Дозволь сушняка с берегов твоих унести.

— А если не дозволю? — и смотрит на меня веселая ухмыляющаяся пасть. А чешуя блестит, зеленью посверкивает.

— На то и воля твоя, ты здесь хозяйка, — поклонился ей до земли, шапку с головы снял — видано ли дело, лично вышла, не многим такой чести достается, а Емельке-то вот уже второй раз.

— Доволен ли даром моим, весело ли тебе, — клацнула зубами, глазом зеленым блеснула.

— Дар твой велик, только я дурень деревенский, чтоб владеть таковым.

— Делать нечего, от подарков не отказываются, — смеется щука, — зато повеселил ты меня, когда на печи ездил да ведра ходить заставлял.

— Грешно тут отказаться, а вот отблагодарить бы…

— Отблагодарить хочешь? — щука удивилась, — ново это… Хотя подойди, на ушко скажу, чем заплатить можешь.

Зятя царского искали три дня, лишь топор его у проруби, что льдом покрылась, нашли. Бабки шептались, что озерная хозяйка его сожрала, за колдовство, ему одолженное, — все ведь помнили, как Емелька на печи разъезжал.

А те, кто озерной владычице ходили молиться, поговаривали, что два щучьих силуэта видали подо льдом.

Приходящая в прилив

Черная буря за хвостом моим вьется, а я спешу на зов молящегося.

Раз-другой ты идешь ко мне на поклон. Раз-другой утруждаешь, будто делать мне нечего.

И хлеба куска не накрошил, монетки золотой не бросил, молебного слова не сказал, — а туда же — сделай жену дворянкой, сделай жену королевой. Чешую я, наверное, словами твоими нелюбезными золотить буду.

Любит людское племя просить, да платить не очень-то.

Ну, что сегодня ты хочешь, старче?

Золотая чешуя, на мое место? Аж плавники дыбом растопорщились. Спрашивается, а жена твоя готова ли платить? Тут ведь желанием не ограничишься, тут душой платить надо.

Готова ли она слушать день-деньской просьбы рыбацкие о богатстве неслыханном, да давать лишь тому кто заслуживает?

Что ж, попробуем…

Молча плещу хвостом по воде и плыву назад, в святилище. Здесь родилась я, из чаши вышла. Чешуей облеклась, хвост почуяла.

Каплю крови в чашу плеснуть, ту каплю ты мне еще за корыто отдал. И должна бы кровь по воде разойтись, да не расходится — в чаше держится.

Три чешуйки по краям чаши, и надо помолиться. Океаний дух суеты не терпит. Просто так отпускать не любит.

Засияла кровь, будто солнце сквозь толщу воды пробилося.

Затаила дыхание, аж жабры замерли. Хочется, хочется: из пены морской выйти, глас не только для ответа молельщикам обрести.

Но погасли чешуйки, и сердце оборвалось. Не отпустит меня океан.

Не станешь ты, старуха, владычицей морскою.

И за дары мои нечем боле платить вам.

Нет жизни без него

Выходили к воде, молились морским хозяевам, забрасывали сети, ждали. Кто пустой невод вытянет, кто с травой или тиной одной, а кому и улов — малый или великий. Собирали посланное морем с благодарностью и уходили, все до единого. А иногда, не каждое лето, один оставался: тот, в чьих сетях виделся золотой блеск, тот, кто вытянул рыбу невиданную, небывалую, будто из драгоценного металла отлитую. Чешуя ее на солнце блестит нестерпимо, глаза человечьи, а в глубине тех глаз — вода и пламя.

И тот, кто находил ее в своих сетях, знал: она его избрала. Выпускал ее в море и шел за ней следом. А что с ним случалось потом — неведомо. Ни один не вернулся ни разу, ни живым, ни мертвого не нашли. Так жили в тех местах, так поклонялись, так заслуживали теплое лето, щедрый улов и пощаду в бури.

Раз вытащил мужчина невод, увидел рыбу — золото чешуи, вода и огонь.