Фандом: Гарри Поттер. Через два месяца после расстроившего Гермиону разговора старых друзей состоялся ещё один. Дольше и откровеннее. О жизни, смерти и любви, о детстве, выборе и судьбе, о магии, науке и обществе. А ещё об уме и глупости, о кровной защите и крестражах и многом другом.
Добавить в моё избранное
309 мин, 52 сек 4805
— Кстати, именно так, по приор инкантато на меня Дамблдор смог определить, что авада отразилась в Волдеморта. Никаких заговоров и никаких тайных свидетелей. А что случается с душой человека, который убил, тем более авадой?
— Раскалывается? Но ведь ты же сделал всё неосознанно, это была самозащита. И вообще…
— Некоторые магические проявления случаются объективно и независимо от волшебника. Я говорил, что магия не одобряет своё уменьшение. Ей всё равно: успешная авада в человека — и получи расщепление души. Моё тело и магия были убившей Риддла «палочкой», и в душе появилась трещина. Проходившая сквозь меня также расщеплённая энергией смерти моих родителей душа Тома наткнулась на трещину в моей душе от его «смерти», которая сработала как место приживления для куска его души из-за родственности «смертей». Потом моя душа зарастила разрыв, и его недокрестраж вживился, врос, прирос, стал частью моей души. Но не убил меня, потому что защита матери не дала ему возможности проявиться активно или выйти наружу. Помнишь ещё одно базовое свойство души, кроме единства? — Не может существовать заметное время без тела, точнее, без материального или магического носителя. — Телом«для куска души Риддла во мне стал…»
— Твой шрам. Он был несовместим с твоим телом, поэтому никогда не заживал.
— Заодно стало понятно, почему разнесённый кровью по всему телу яд василиска не избавил меня от крестража. Он был привязан не к магически усиленному носителю, а к моей душе, к моей магии. Дамблдор был прав — единственным для меня способом очистить душу от инородной части была настоящая смерть. В одном из двух вариантов. Я мог убить и за счёт чужой смерти сделать крестраж. В заготовку можно было бы направить именно часть души Волдеморта, благо ей не привыкать. А моя смерть приводила к разделению естественным образом, в посмертии. Смерть должна быть настоящей.
— А если клиническая, контролируемая?
— Боюсь, любая попытка обмана этой леди…
— … и она тебя забрала бы навсегда…
— Ну что, мог бы хоть кто-то, кроме Дамблдора, догадаться про такую комбинацию?
— Я вот, даже зная сам факт, не понимала. А если бы знала подробности ещё тогда, до приключений, заранее — если не сломалась бы, то могла бы сойти с ума от мыслей, как тебя спасти.
— Скорее всего, я тоже…
— Почему защита твоей матери, отбив смертельное проклятие, не отразила эту заготовку для крестража? Она же должна была отталкивать смерть от тебя.
— Вера в защиту матери сродни вере в бога. Или в мозгошмыгов Луны. Задним числом любое моё спасение можно объявить её действием, а все случаи её отсутствия, если без фатальных последствий — испытанием, смертельный провал — тяжестью моих грехов или кармой. А вот надёжно предсказать — никак. У магглов есть поверье про материнскую защиту на сыне, которое возникло из простого жизненного наблюдения — мужчина, о котором заботиться женщина, живёт дольше. Логично, что этой женщиной сначала является мать, а потом она передаёт эстафету его жене. Заявить, что меня спасла защита матери, оставшаяся на всю жизнь, совершенно в духе матриархата. В нормальном мире такое называется маменькин сынок, слюнтяй, захребетник. С другой стороны, мы же говорили о паразитической основе магического мира. Всё верно, герой этого мира не может не быть паразитом.
— Но ты же сам сказал нам, что обязан спасением чарам матери.
— Я тогда мало чего соображал и передал слова Дамблдора. Представляю, как долго и упорно били бы Альбуса за внедрение подобных взглядов на людей в нормальном интернате конца девятнадцатого века. Сам ты — гoвнo, спасти себя не можешь, и только защита матери мешает отправить тебя по принадлежности — в канализацию. Больше верится в старшую палочку или ненависть Волдемотрта как в причины моего спасения.
— А ненависть при чём?
— Что в наибольшей степени на дух во мне не переносил Волдеморт, какую черту? Глаза матери?
— Вряд ли… Ты имеешь в виду шрам?
— Естественно. Именно он был символом его поражения и вызывал в Риддле особую злобу. Вот и врезалась в меня его авада, заряженная стремлением уничтожить шрам.
— Получается, он ударил в самого себя, совершил попытку самоубийства?
— Точно! Но пусть защита Лили существовала. Против чего она действовала?
— Против магии Волдеморта… И против тела, в котором находится его душа.
— Против любой магии?
— Если учесть сгоревшего Квиррела — против любой. Вряд ли его тело было вместилищем только тёмной или оформленной в заклинания магии Волдеморта.
— Квиррел мог сгореть по другим причинам. Например, перед нашим походом за философским камнем Дамблдор что-то на меня наложил или усилил наказание для Квиррелморта за нарушение клятвы преподавателя. Или сработали проклятие единорогов и стишок гоблинов на банке — жу-у-утко таинственная и неконкретная магия, которая неотвратимо настигает их обидчиков.
— Раскалывается? Но ведь ты же сделал всё неосознанно, это была самозащита. И вообще…
— Некоторые магические проявления случаются объективно и независимо от волшебника. Я говорил, что магия не одобряет своё уменьшение. Ей всё равно: успешная авада в человека — и получи расщепление души. Моё тело и магия были убившей Риддла «палочкой», и в душе появилась трещина. Проходившая сквозь меня также расщеплённая энергией смерти моих родителей душа Тома наткнулась на трещину в моей душе от его «смерти», которая сработала как место приживления для куска его души из-за родственности «смертей». Потом моя душа зарастила разрыв, и его недокрестраж вживился, врос, прирос, стал частью моей души. Но не убил меня, потому что защита матери не дала ему возможности проявиться активно или выйти наружу. Помнишь ещё одно базовое свойство души, кроме единства? — Не может существовать заметное время без тела, точнее, без материального или магического носителя. — Телом«для куска души Риддла во мне стал…»
— Твой шрам. Он был несовместим с твоим телом, поэтому никогда не заживал.
— Заодно стало понятно, почему разнесённый кровью по всему телу яд василиска не избавил меня от крестража. Он был привязан не к магически усиленному носителю, а к моей душе, к моей магии. Дамблдор был прав — единственным для меня способом очистить душу от инородной части была настоящая смерть. В одном из двух вариантов. Я мог убить и за счёт чужой смерти сделать крестраж. В заготовку можно было бы направить именно часть души Волдеморта, благо ей не привыкать. А моя смерть приводила к разделению естественным образом, в посмертии. Смерть должна быть настоящей.
— А если клиническая, контролируемая?
— Боюсь, любая попытка обмана этой леди…
— … и она тебя забрала бы навсегда…
— Ну что, мог бы хоть кто-то, кроме Дамблдора, догадаться про такую комбинацию?
— Я вот, даже зная сам факт, не понимала. А если бы знала подробности ещё тогда, до приключений, заранее — если не сломалась бы, то могла бы сойти с ума от мыслей, как тебя спасти.
— Скорее всего, я тоже…
— Почему защита твоей матери, отбив смертельное проклятие, не отразила эту заготовку для крестража? Она же должна была отталкивать смерть от тебя.
— Вера в защиту матери сродни вере в бога. Или в мозгошмыгов Луны. Задним числом любое моё спасение можно объявить её действием, а все случаи её отсутствия, если без фатальных последствий — испытанием, смертельный провал — тяжестью моих грехов или кармой. А вот надёжно предсказать — никак. У магглов есть поверье про материнскую защиту на сыне, которое возникло из простого жизненного наблюдения — мужчина, о котором заботиться женщина, живёт дольше. Логично, что этой женщиной сначала является мать, а потом она передаёт эстафету его жене. Заявить, что меня спасла защита матери, оставшаяся на всю жизнь, совершенно в духе матриархата. В нормальном мире такое называется маменькин сынок, слюнтяй, захребетник. С другой стороны, мы же говорили о паразитической основе магического мира. Всё верно, герой этого мира не может не быть паразитом.
— Но ты же сам сказал нам, что обязан спасением чарам матери.
— Я тогда мало чего соображал и передал слова Дамблдора. Представляю, как долго и упорно били бы Альбуса за внедрение подобных взглядов на людей в нормальном интернате конца девятнадцатого века. Сам ты — гoвнo, спасти себя не можешь, и только защита матери мешает отправить тебя по принадлежности — в канализацию. Больше верится в старшую палочку или ненависть Волдемотрта как в причины моего спасения.
— А ненависть при чём?
— Что в наибольшей степени на дух во мне не переносил Волдеморт, какую черту? Глаза матери?
— Вряд ли… Ты имеешь в виду шрам?
— Естественно. Именно он был символом его поражения и вызывал в Риддле особую злобу. Вот и врезалась в меня его авада, заряженная стремлением уничтожить шрам.
— Получается, он ударил в самого себя, совершил попытку самоубийства?
— Точно! Но пусть защита Лили существовала. Против чего она действовала?
— Против магии Волдеморта… И против тела, в котором находится его душа.
— Против любой магии?
— Если учесть сгоревшего Квиррела — против любой. Вряд ли его тело было вместилищем только тёмной или оформленной в заклинания магии Волдеморта.
— Квиррел мог сгореть по другим причинам. Например, перед нашим походом за философским камнем Дамблдор что-то на меня наложил или усилил наказание для Квиррелморта за нарушение клятвы преподавателя. Или сработали проклятие единорогов и стишок гоблинов на банке — жу-у-утко таинственная и неконкретная магия, которая неотвратимо настигает их обидчиков.
Страница 81 из 85
