Фандом: Песнь Льда и Огня. В 241 г. от Завоевания Эйгона на Стену приходит письмо.
Добавить в моё избранное
11 мин, 32 сек 5570
В здоровенную ворону-кровопийцу, копия ты, курица ощипанная. Я ворону эту один раз в Королевской Гавани видел, после того, как Хейгон погиб: заводят меня в тронный зал<sup>3</sup>, а там — ворона эта на троне! На троне моего отца! Уселась, как на надгробии, и каркает себе на всю страну. Я уж тогда не выдержал — расхохотался, а ворона молчит, как воды в клюв набрала…
— Да уж, забудешь такое, — буркнул Бринден.
Он тоже помнил тот день. Он сам, как десница короля, сидящий на Железном троне, толпы придворных внизу… и заклятый враг, с тысячу раз проклятый брат, чуть не впервые в жизни хохочущий во все горло. Бринден тогда опешил — он ожидал чего угодно, только не этого — и еле нашел в себе силы кивнуть стражникам, чтобы увели пленника прочь. Но потом зато они побеседовали на славу…
… но потом-то мы с тобой потолковали, верно, братец? Сколько ты мне ребер тогда сломал — два, три? Слабак. Если бы Хейгон на трон сел, я бы тебе все кости пересчитал, всю кровь из тебя, ублюдка, выпустил, за Деймона и его сыновей…
А ведь ты тогда казнить меня хотел, а, Брин? Хотел, и не скрывал, только потом под Мейкара прогнулся. Всю жизнь ты под Таргариенов прогибался, и что получил? Почетный ледяной насест?
— А что ты получил, точно так же прогибаясь под Блэкфайров? — тихо спросил Бринден. — Изгнание? Одиночество? Позор?
… да и я, честно говоря, немногое от Деймоновых детишек получил: подыхаю вот, как последняя собака, на краю мира… Но не жалею, клянусь Семерыми, ни о чем не жалею. И ты, поди, тоже не жалеешь. Хороши мы с тобой, а, братец? Ворона и наемник, видел бы отец… Ох ты, шлюхина мать, проклятый волантиец и проклятая рана…
— Вина вскипятить, видимо, никто не сумел? — рыкнул Бринден. — И мейстера найти, чтобы рану зашить? Как был идиотом, так и остался…
… можешь что угодно твердить про мейстера и кипящее вино, да только без толку — рана сквозная, лежу, кровью истекаю, и письмо тебе, ублюдку, диктую. Как умру — ребята мой череп выварят, позолотят и возить за собой будут, пока Железный трон обратно не отвоюют. Все же хорошо, что ты тогда Мейкару уступил: мы с тобой в одном королевстве не ужились, на Стене нам и подавно было бы тесно. Слышали мы от наших северян разное, будто за Стеной нечисть водится какая-то, что трупы оживлять умеет; я в эти байки не верю, но если оно так, то я тебя загрызу, так и знай. Сердце твое гнилое воронье из груди вырву, зубами вырву, раз уж руками не получится, вот увидишь. А ты увидишь, точно увидишь, ты еще долго протянешь: вы, колдуны, говорят, столетиями живете…
Так что увидимся еще… братец. А до того — живи и будь проклят. Пусть тебе не будет покоя на этом свете, а на тот не пустят — в седьмом пекле и без тебя тесно. А я до тебя доберусь. Даже после смерти доберусь…
— Ну, это мы еще увидим, — процедил Бринден, обернулся и… вздрогнул. В комнате был он один; кровать была пуста — Бринден был готов поклясться, что мгновение назад на ней лежал Эйгор, бранясь и проклиная его в предсмертном бреду… но сейчас там никого не было. Как не было и подписи в конце письма, но подпись была не нужна — слабый оттиск огнедышащего коня на сургуче говорил сам за себя.
— Ты мертв, — сказал ему Бринден. От этих слов ему должно было стать легче, чем когда-либо в жизни, он должен был смеяться и торжествовать, дышать полной грудью и чувствовать себя свободным, наконец-то свободным… но что-то давило на плечи, гнуло к земле сильнее, чем раньше, а во рту горчило, словно от дурно сделанного яда. Бринден отпил было остывшего вина, чтобы согнать эту горечь, но тут же сплюнул — вино отдавало мертвечиной. Дорнийское красное, Эйгор его терпеть не мог: на посвящении в рыцари набрался им так, что на ногах не стоял — Деймон тогда потихоньку отвел его в покои, пока сам Бринден переворачивал покои грандмейстера в поисках средства против похмелья — а потом даже запаха не выносил…
— Милорд? — в горницу заглянул мейстер Эймон. — С вами все в порядке?
— Разумеется, — Бринден качнул головой, отгоняя прочь непрошеных призраков. — Я думал, Грэм вернется с книгой.
— Он остался в библиотеке. Сказал, что вы велели подобрать ему еще что-то, — Эймон подошел к столу. — Дурные вести?
— Нет, — Бринден вновь закутался в плащ. За окном завывала начавшаяся на два дня раньше буря, а в горнице, невзирая на огонь в очаге, было холодно и пусто — как бывает холодно и пусто на бывшей стоянке дозорных, когда отряд давно ушел, костер погас и остывшие угли начинает заметать снегом. — Я давно их ждал.
— Вы позволите? — после кивка Бриндена Эймон расправил письмо, зажег свечу и придвинул ее поближе. Через пару минут его глаза округлились. — Милорд, но здесь написано, что ваш брат…
— Мой брат умер сорок пять лет назад, Эймон, — Бринден забрал у него письмо и бросил его в огонь.
— Да уж, забудешь такое, — буркнул Бринден.
Он тоже помнил тот день. Он сам, как десница короля, сидящий на Железном троне, толпы придворных внизу… и заклятый враг, с тысячу раз проклятый брат, чуть не впервые в жизни хохочущий во все горло. Бринден тогда опешил — он ожидал чего угодно, только не этого — и еле нашел в себе силы кивнуть стражникам, чтобы увели пленника прочь. Но потом зато они побеседовали на славу…
… но потом-то мы с тобой потолковали, верно, братец? Сколько ты мне ребер тогда сломал — два, три? Слабак. Если бы Хейгон на трон сел, я бы тебе все кости пересчитал, всю кровь из тебя, ублюдка, выпустил, за Деймона и его сыновей…
А ведь ты тогда казнить меня хотел, а, Брин? Хотел, и не скрывал, только потом под Мейкара прогнулся. Всю жизнь ты под Таргариенов прогибался, и что получил? Почетный ледяной насест?
— А что ты получил, точно так же прогибаясь под Блэкфайров? — тихо спросил Бринден. — Изгнание? Одиночество? Позор?
… да и я, честно говоря, немногое от Деймоновых детишек получил: подыхаю вот, как последняя собака, на краю мира… Но не жалею, клянусь Семерыми, ни о чем не жалею. И ты, поди, тоже не жалеешь. Хороши мы с тобой, а, братец? Ворона и наемник, видел бы отец… Ох ты, шлюхина мать, проклятый волантиец и проклятая рана…
— Вина вскипятить, видимо, никто не сумел? — рыкнул Бринден. — И мейстера найти, чтобы рану зашить? Как был идиотом, так и остался…
… можешь что угодно твердить про мейстера и кипящее вино, да только без толку — рана сквозная, лежу, кровью истекаю, и письмо тебе, ублюдку, диктую. Как умру — ребята мой череп выварят, позолотят и возить за собой будут, пока Железный трон обратно не отвоюют. Все же хорошо, что ты тогда Мейкару уступил: мы с тобой в одном королевстве не ужились, на Стене нам и подавно было бы тесно. Слышали мы от наших северян разное, будто за Стеной нечисть водится какая-то, что трупы оживлять умеет; я в эти байки не верю, но если оно так, то я тебя загрызу, так и знай. Сердце твое гнилое воронье из груди вырву, зубами вырву, раз уж руками не получится, вот увидишь. А ты увидишь, точно увидишь, ты еще долго протянешь: вы, колдуны, говорят, столетиями живете…
Так что увидимся еще… братец. А до того — живи и будь проклят. Пусть тебе не будет покоя на этом свете, а на тот не пустят — в седьмом пекле и без тебя тесно. А я до тебя доберусь. Даже после смерти доберусь…
— Ну, это мы еще увидим, — процедил Бринден, обернулся и… вздрогнул. В комнате был он один; кровать была пуста — Бринден был готов поклясться, что мгновение назад на ней лежал Эйгор, бранясь и проклиная его в предсмертном бреду… но сейчас там никого не было. Как не было и подписи в конце письма, но подпись была не нужна — слабый оттиск огнедышащего коня на сургуче говорил сам за себя.
— Ты мертв, — сказал ему Бринден. От этих слов ему должно было стать легче, чем когда-либо в жизни, он должен был смеяться и торжествовать, дышать полной грудью и чувствовать себя свободным, наконец-то свободным… но что-то давило на плечи, гнуло к земле сильнее, чем раньше, а во рту горчило, словно от дурно сделанного яда. Бринден отпил было остывшего вина, чтобы согнать эту горечь, но тут же сплюнул — вино отдавало мертвечиной. Дорнийское красное, Эйгор его терпеть не мог: на посвящении в рыцари набрался им так, что на ногах не стоял — Деймон тогда потихоньку отвел его в покои, пока сам Бринден переворачивал покои грандмейстера в поисках средства против похмелья — а потом даже запаха не выносил…
— Милорд? — в горницу заглянул мейстер Эймон. — С вами все в порядке?
— Разумеется, — Бринден качнул головой, отгоняя прочь непрошеных призраков. — Я думал, Грэм вернется с книгой.
— Он остался в библиотеке. Сказал, что вы велели подобрать ему еще что-то, — Эймон подошел к столу. — Дурные вести?
— Нет, — Бринден вновь закутался в плащ. За окном завывала начавшаяся на два дня раньше буря, а в горнице, невзирая на огонь в очаге, было холодно и пусто — как бывает холодно и пусто на бывшей стоянке дозорных, когда отряд давно ушел, костер погас и остывшие угли начинает заметать снегом. — Я давно их ждал.
— Вы позволите? — после кивка Бриндена Эймон расправил письмо, зажег свечу и придвинул ее поближе. Через пару минут его глаза округлились. — Милорд, но здесь написано, что ваш брат…
— Мой брат умер сорок пять лет назад, Эймон, — Бринден забрал у него письмо и бросил его в огонь.
Страница 3 из 4
