Фандом: Гарри Поттер. Если привыкнуть, что выбор всё время делают за тебя, можно незаметно начать делать его за других.
Добавить в моё избранное
20 мин, 1 сек 7363
Ничто не предвещает беды. За окном сентябрь — влажный и сочный, по-летнему тёплый. Клёны уже пожелтели, ясени ещё держат марку, Годрикова впадина утопает в запахе осенних цветов.
На часах — полдень.
Гарри Поттер любит осень, любит с детства, с тех пор, когда сентябрь избавлял его от Тисовой улицы, когда Хогвартс — величественный и бесконечно прекрасный — снова входил в его жизнь. Осенью Гарри счастлив. Вот и сейчас он медленно попивает чай, смакует тосты с мармеладом и наблюдает за развалившимся на подоконнике Живоглотом. Мысли Гарри текут лениво и неспешно. Он раздумывает, стоит ли намекнуть Гермионе, что Живоглот рискует однажды свалиться с облюбованного местечка, если она не посадит его на диету. На лестнице раздаётся шум, и в кухню влетает Роза. Чёрные кудри, горящие глаза, царапина на щеке — комок энергии и вечная причина для беспокойства.
— Доброе утро, заяц, — Гарри обнимает дочку.
Тёплая. Гарри помнит сжимающий сердце холод, когда целители предупредили, что он может потерять и Гермиону, и ещё не родившегося ребёнка. Помнит безликие коридоры Мунго, чьи-то голоса, сливающиеся в один. Помнит крошечную церквушку, полумрак, узкие скамейки, неразборчивые мольбы, обращённые к тому, в кого он никогда не верил. Помнит желтоватую кожу жены на больничных простынях, бормотание целителей, не знающих, как сообщить Гарри Поттеру, что никто не может поручиться за здоровье ребёнка и тем более — его магию.
И холод — постоянный, проникающий в душу и под одежду.
Но холод сгинул, а Роза — здесь, тёплая. Ей четыре, она довольно бегло читает для своего возраста, воюет с Живоглотом и хочет стать рыцарем Круглого стола. На замечание Гермионы, что этого самого стола давно не существует, она ответила категоричным «значит, сделаем новый». Роза — сообразительный ребёнок, для четырёх лет она крайне наблюдательна, но всем забавам предпочитает Lego и маггловский парк развлечений. Гермиону это забавляет.
И всё же они оба боятся. Боятся каждой царапины, каждого возгласа, каждой простуды.
Сейчас Роза ест овсянку, стараясь размазать как можно больше каши по стенкам тарелки. Она украдкой посматривает на мать, а та, в свою очередь, делает вид, что не замечает этого манёвра.
«Мы её испортим, — думает Гарри. — Бедный Хогвартс. Бедная МакГонагалл!»
Кстати.
Роза не знает о Хогвартсе. Они не пользуются магией на глазах у ребёнка, их немногочисленные гости не достают при Розе волшебных палочек. Гермиона считает, что волшебство должно войти в жизнь Розы как величайшее чудо. Это скользкий вопрос, и они уже неоднократно спорили по этому поводу, но Гермиона непреклонна. Гарри отступает — вновь и вновь. Он знает, что жена упорствует из страха обнадёжить девочку раньше времени (у Розы ещё не было стихийных всплесков магии), и не намерен давить. В конце концов, Роза — личная победа Гермионы, её главный подарок Гарри, и он помнит об этом. У Гарри есть пара-тройка неприятных качеств, но неблагодарность — не из их числа.
Они завтракают шумно и весело. Впереди — выходной.
Ничто не предвещает беды.
Министр магии Кингсли Шеклболт в очередной раз перечитывает отчёт Отдела магического транспорта и приходит к выводу, что либо он начинает глупеть, либо с ценами на летучий порох что-то не так. В своём интеллекте Кингсли уверен, а значит, Отдел магического транспорта ждёт хороший нагоняй.
— Давно пора, — бормочет он. — С какой стати министр должен следить за ценами на летучий порох?
Мысли Кингсли принимают довольно зловещий оборот, пока он планирует, как отследить недобросовестных чинуш, но ход раздумий нарушает резкий стук в дверь.
Стук в дверь министра магии. Без предупреждения от секретаря. Пару секунд Кингсли прикидывает, кто же способен внушить суровой, как гиппогриф, миссис Мартин такой страх (или уважение, что тоже возможно, хоть и маловероятно), если она позволяет барабанить в министерскую дверь. Миссис Мартин ненавидит, когда люди просто стучат, будто её и не существует вовсе. Будто она недобросовестно выполняет свою работу!
«Поттер. Или Боунс. Возможно, Диггори», — решает Кингсли.
Миссис Мартин относится к первому с материнской заботой, ко второй — с молчаливым одобрением, а к третьему — с неизменным сочувствием.
— Входите! — объявляет Кингсли, запихивая отчёт под ближайшую папку. В конце концов, это важный документ. Нечего глазеть. — А, Гарри. Как жизнь?
— По-разному, — уклончиво откликается тот, пожимая протянутую руку. — Я сяду?
Кингсли закатывает глаза. Поттер и так страдал чрезмерной вежливостью, а жизнь с Гермионой превратила его в знатока политесов. Кингсли с вежливым любопытством наблюдал за превращением Гарри Поттера в совершенно другого человека — взрослого, деликатного и прохладно-отстранённого в общении. Кингсли не любит врать себе: порой он скучает по лохматому восемнадцатилетнему пацану, который когда-то пришёл в Аврорат.
На часах — полдень.
Гарри Поттер любит осень, любит с детства, с тех пор, когда сентябрь избавлял его от Тисовой улицы, когда Хогвартс — величественный и бесконечно прекрасный — снова входил в его жизнь. Осенью Гарри счастлив. Вот и сейчас он медленно попивает чай, смакует тосты с мармеладом и наблюдает за развалившимся на подоконнике Живоглотом. Мысли Гарри текут лениво и неспешно. Он раздумывает, стоит ли намекнуть Гермионе, что Живоглот рискует однажды свалиться с облюбованного местечка, если она не посадит его на диету. На лестнице раздаётся шум, и в кухню влетает Роза. Чёрные кудри, горящие глаза, царапина на щеке — комок энергии и вечная причина для беспокойства.
— Доброе утро, заяц, — Гарри обнимает дочку.
Тёплая. Гарри помнит сжимающий сердце холод, когда целители предупредили, что он может потерять и Гермиону, и ещё не родившегося ребёнка. Помнит безликие коридоры Мунго, чьи-то голоса, сливающиеся в один. Помнит крошечную церквушку, полумрак, узкие скамейки, неразборчивые мольбы, обращённые к тому, в кого он никогда не верил. Помнит желтоватую кожу жены на больничных простынях, бормотание целителей, не знающих, как сообщить Гарри Поттеру, что никто не может поручиться за здоровье ребёнка и тем более — его магию.
И холод — постоянный, проникающий в душу и под одежду.
Но холод сгинул, а Роза — здесь, тёплая. Ей четыре, она довольно бегло читает для своего возраста, воюет с Живоглотом и хочет стать рыцарем Круглого стола. На замечание Гермионы, что этого самого стола давно не существует, она ответила категоричным «значит, сделаем новый». Роза — сообразительный ребёнок, для четырёх лет она крайне наблюдательна, но всем забавам предпочитает Lego и маггловский парк развлечений. Гермиону это забавляет.
И всё же они оба боятся. Боятся каждой царапины, каждого возгласа, каждой простуды.
Сейчас Роза ест овсянку, стараясь размазать как можно больше каши по стенкам тарелки. Она украдкой посматривает на мать, а та, в свою очередь, делает вид, что не замечает этого манёвра.
«Мы её испортим, — думает Гарри. — Бедный Хогвартс. Бедная МакГонагалл!»
Кстати.
Роза не знает о Хогвартсе. Они не пользуются магией на глазах у ребёнка, их немногочисленные гости не достают при Розе волшебных палочек. Гермиона считает, что волшебство должно войти в жизнь Розы как величайшее чудо. Это скользкий вопрос, и они уже неоднократно спорили по этому поводу, но Гермиона непреклонна. Гарри отступает — вновь и вновь. Он знает, что жена упорствует из страха обнадёжить девочку раньше времени (у Розы ещё не было стихийных всплесков магии), и не намерен давить. В конце концов, Роза — личная победа Гермионы, её главный подарок Гарри, и он помнит об этом. У Гарри есть пара-тройка неприятных качеств, но неблагодарность — не из их числа.
Они завтракают шумно и весело. Впереди — выходной.
Ничто не предвещает беды.
Министр магии Кингсли Шеклболт в очередной раз перечитывает отчёт Отдела магического транспорта и приходит к выводу, что либо он начинает глупеть, либо с ценами на летучий порох что-то не так. В своём интеллекте Кингсли уверен, а значит, Отдел магического транспорта ждёт хороший нагоняй.
— Давно пора, — бормочет он. — С какой стати министр должен следить за ценами на летучий порох?
Мысли Кингсли принимают довольно зловещий оборот, пока он планирует, как отследить недобросовестных чинуш, но ход раздумий нарушает резкий стук в дверь.
Стук в дверь министра магии. Без предупреждения от секретаря. Пару секунд Кингсли прикидывает, кто же способен внушить суровой, как гиппогриф, миссис Мартин такой страх (или уважение, что тоже возможно, хоть и маловероятно), если она позволяет барабанить в министерскую дверь. Миссис Мартин ненавидит, когда люди просто стучат, будто её и не существует вовсе. Будто она недобросовестно выполняет свою работу!
«Поттер. Или Боунс. Возможно, Диггори», — решает Кингсли.
Миссис Мартин относится к первому с материнской заботой, ко второй — с молчаливым одобрением, а к третьему — с неизменным сочувствием.
— Входите! — объявляет Кингсли, запихивая отчёт под ближайшую папку. В конце концов, это важный документ. Нечего глазеть. — А, Гарри. Как жизнь?
— По-разному, — уклончиво откликается тот, пожимая протянутую руку. — Я сяду?
Кингсли закатывает глаза. Поттер и так страдал чрезмерной вежливостью, а жизнь с Гермионой превратила его в знатока политесов. Кингсли с вежливым любопытством наблюдал за превращением Гарри Поттера в совершенно другого человека — взрослого, деликатного и прохладно-отстранённого в общении. Кингсли не любит врать себе: порой он скучает по лохматому восемнадцатилетнему пацану, который когда-то пришёл в Аврорат.
Страница 1 из 6
