Охота на оборотня (преданья старины глубокой… )

Что просто представил, как он с воплем драпает по туннелю, прикладываясь головой обо все выступы? Что напрочь не верил, что наш Рем ВЗАПРАВДУ способен на кого-то напасть? Не верил — пока когтями по морде не получил. Я и испугался-то больше за него…

Потом директор собрал в кабинете нас всех и для начала поинтересовался, что мы трое, собственно, делали снаружи после заката. На это у нас тоже был ответ — сам по себе, правда, грозящий изрядным наказанием. Сказали, что собирались ловить Люмиков — светящихся рачков, которые водились в озере и как раз в полнолуние всплывали у самого берега. Мы их однажды действительно ловили, хотели одно хитрое зелье состряпать, да не вышло.

На это он только хмыкнул. Помолчал, глядя исподлобья, и, наконец, сказал именно то, чего мы опасались:

— А теперь говорите, что вы от меня пытаетесь скрыть? И имейте в виду, я ведь могу и сам узнать.

Это-то мы знали. Что может. Правда надеялись, что сделать это незаметно для нас не сумеет. Конечно, стоит ему капельку напрячься — все наши доморощенные блоки по рецептам из магловских книжек рассыплются, как бумажные, но хоть поймём, что попались.

Нет, Рем всё же гений! Сразу сказал, что директор почует недоговоренность. И мы решили, что именно оставим «на последнее признание». На предпоследнее. О действительно последнем даже думать не хочется. Даже если не накажут за нелегальщину, с ночными прогулками будет покончено раз и навсегда. А нам ведь сколько ещё времени учиться! Или уже не «нам», а «им»? Вот вышибут меня и правильно сделают. Только куда я пойду после этого, хотелось бы знать? А, ладно, что-нибудь придумаю. Сам виноват, никто за язык не тянул… А вот если Дамблдор узнает о наших «прогулках при луне»…

— Ну же? — подтолкнул директор.

— Ну-у-у-у… — медленно начал я, старательно изображая «последний рубеж обороны». И, словно решившись, выпалил: — Я не сразу сумел дверь закрыть. Он меня царапнул. Когтями, через щёлку.

— Ну-ка покажи! — директор явно встревожился.

Я коснулся почти уже незаметного (если не приглядываться) следа. Дамблдор долго изучал его — сперва просто смотрел, потом ощупал рукой и, наконец, что-то сделал с помощью палочки, при этом шрам начал здорово саднить, правда, неприятное ощущение быстро прошло.

— Вроде бы чисто… — пробормотал наконец директор, — но проследить надо, конечно… Кто залечивал?

— Джеймс.

Это правда, шрам убирал Джимми, он лучше нас всех владеет подобными чарами. Они на своём квиддиче вечно в синяках и ссадинах, не бегать же к медичке с каждой царапиной?

— Ладно. И как же тебе уцелеть удалось?

— Я его укусил, — признался я.

— Что?! — такого изумления на лице Дамблдора я не видел ни разу. Да и мало кто видел, наверное.

— Ну, я растерялся… Больно было… Навалился на дверь, она ему лапу зажала, а я и цапнул зубами… ничего не соображал в тот момент. Он, наверное, не ожидал такого — вырвал лапу, а я успел дверь прихлопнуть и засов задвинуть.

Джеймс за моей спиной сдавленно хихикнул.

— Это выглядело смешно, мистер Поттер? — когда Дамблдор сердится, он всегда жутко официален.

— Да не видел я! — забормотал Джимми. — Представил вот сейчас…

— Вы бы лучше представили, по какому краешку вы все прошли!

Мы промолчали. А что тут скажешь-то?

— Ладно, — решил директор, — вы трое можете идти. За свою ночную прогулку получите, что положено, а больше вроде бы не за что. А вы, Блэк, останьтесь.

Я прямо-таки затылком ощутил, что Джеймс готовится что-то ляпнуть, и за спиной показал ему кулак. Так что вышли они молча. А мы с директором остались.

Вот и стоим теперь друг перед другом. И молчим.

Наконец Дамблдор отворачивается и, почему-то не глядя на меня, говорит:

— Надеюсь, вы понимаете, Блэк, что едва не убили человека?

Я взрываюсь, как неумело состряпанный фейерверк — ярко и бессмысленно:

— Джеймса я едва не убил! И Рема подставил! И вас… наверное! А этот сам полез! Я его туда не гнал! Наоборот, предупреждал: не лезь! И, скажете, он не знал, куда лезет?! Не знал, да?!

— Знал, — директор говорит очень спокойно и от этого мне становится невыносимо стыдно за собственную истерику. — Во всяком случае — догадывался. И, возможно, не в этот раз, так в следующий, сам бы нашёл способ войти. И я даже не исключаю, что тогда всё кончилось бы для него намного печальнее. Вот только всё это ничего не меняет в том факте, что ты ради минутной прихоти послал человека почти на верную смерть.

Я молчу. Сказать мне нечего. Он прав. Но и я тоже прав! Прав… наверное. Ну и легче мне от этой правоты?

Молчание растягивается, как резинка — того и гляди щёлкнет по носу. Наконец директор бросает небрежно:

— Ладно, можешь идти.

Я иду. Уже у двери он окликает меня:

— Сириус!