Фандом: Гарри Поттер. Клуб Слизней собирается на рождественскую вечеринку. Все девочки помешаны на Избранном, и, благодаря братьям Уизли, у них есть Амортенция. Но, как часто бывает, страдают не истинные виновники безобразия, а те, кто мимо проходил.
Добавить в моё избранное
12 мин, 38 сек 3073
А там — всё, как полагается: томные взгляды, ночные серенады, прогулки вдоль берега… Ну а что? Любить — это искусство, на это не каждый двуногий способен. Да, Минни оценила. До сих пор дорожит и даёт… в смысле, молоком угощает.
… а годы её ничуть не изменили. Она всё так же припадает на передние лапы, выгибая спинку, держит хвост пистолетом, и тот, как прежде, дрожит от нетерпения. А потом вытягивается в струнку и замирает в ожидании — это когда он, Глотик, входит в… её апартаменты.
Нет-нет, никакого интима! Игра такая, просто игра… В шахматы. Он наступает, она сопротивляется. Обычно недолго, больше для виду, но как же это раззадоривает!
Рано или поздно наступает миг расплаты: он прижимает её и подминает под себя, а она, умничка, затихает ненадолго и приподнимает повыше… Ну, что надо, то и приподнимает. Инстинкт не спрячешь!
Какая ещё женщина? Не знаком. Знаю кошечку по имени Минни. О, характер чудесный! В клеточку: тёмная, светлая… Нужно лишь знать правильный подход. Да-да, как раз под хвостом у неё имеется одно примечательное светленькое пятнышко…
А когда Букля, как нормальная воспитанная сова, напомнила, что не по-мужски это — распространяться об особых приметах своей дамы, они едва не разругались. Слово за слово, и — стыд сказать! — чуть до драки не дошло.
— И отчего ты такая зануда, Букля?
— Я зануда? Ты на свою хозяйку посмотри!
— Хозяйку не лапать! А то ведь не посмотрю, что ты вся в белом и с крыльями!
— И что со мной будет?
— Крыльев не будет.
— Ну-ну, котик… Поймай сначала!
— Делать мне нечего, угу. У меня сейчас проблем, как у твоего хозяина шрамого…
— Прикрой пасть, жертва Амортенции!
— Ой-ой, разбушевалась… Может, хватит чирикать, а?
— Хватит прохаживаться по моему мальчику своими грязными лапами!
Да, вчера она так ему и пригрозила. А это рыжее… вернее, лысое отродье прищурилось, высунуло язык и, демонстративно облизав со всех сторон одну из своих лап, затянуло в ответ нечто совершенно непедагогичное:
— Признай уже, Букля: мальчик у тебя проблемный. Тут я с Минни всецело согласен.
Да-да! Этакое спокойное размеренное мурчание с целью переманить её, честную почтовую сову, на свою сторону никак нельзя было спускать на тормозах.
— Передай своей дорогой Минни, что Гарри — всего лишь мальчик. Да, не без проблем, только он их не ищет.
— Значит, проблемы ищут его… — тянул кошак, неспешно облизывая вторую лапу. — А встречаются-то они регулярно, как старые добрые приятели. И тем, кто мимо проходил, тоже достаётся.
Вот тут ей захотелось громко ухнуть. И фыркнуть. Уж чьё бы мурчало урчало…
— На себя намекаешь, кисо?
— Намекаю, — процедил Живоглот сквозь зубы. — Фиг бы я тут куковал, если бы не тот чёртов пузырёк из-под Амортенции!
— А чем вонял? — это она так, интереса ради.
— Чем-чем… Кошачьим корнем.
Кошачьим, угу. Вот дай котам волю, и они подомнут под себя весь мир!
— Валерьянкой, стало быть. Гурман, однако…
— Слушай, птичка… Может, хватит срать в душу? Без того хреново!
О, как его, плешивого, задело! Этого полу… Чёрт, стара ты стала, совушка: память-то подводит. С кем там его рыжая мамаша согрешила? А, не важно! Полукот, одним словом.
— Зато познал любовь, — проговорила Букля, прикрывая глаза — чтоб сохранить какое-никакое хладнокровие.
Удар, однако ж, пришёлся как нельзя в точку.
— Каку, мля, любовь? — встрепенулся задетый за живое Живоглот. — Чистое безумие! Комок шерсти без мяса и пищит, как покусанный Снейпом комар. Слышать его не мог, еле выносил. Да мы с ним едва не поцапались из-за того грёбаного пузырька! Только он, хитрюга, вовремя унюхал, что гиблое это дело — драться со мной, дал дёру и свинтил. А я, дурак, обрадовался: бутылёк тот скогтил, язык в трубочку и скорей к горлышку. Присосался точно с голодухи, не засёк впопыхах, что горлышко-то всё в пуху! Хлобыстать там, впрочем, уже нечего было, разве что облизаться. Вот и лизнул, мать мою кошку, вашей гремучей отравы… И оно вдруг — бац! В голове как музыка: «О, Мой Арнольд! О мио-мио!» Тьфу!
Ещё бы не «тьфу»! А зачем надо было рыться в мусорной корзине и облизывать всякую гадость?
Букля решила, что без моралей здесь никак и, сердито ухнув, принялась наставлять неразумное четвероногое.
— Сам виноват, дорогуша. Нечего ошиваться по спальням озабоченных на все извилины школьниц.
— Я ошиваюсь?! Да я там живу!
— Тем более! — отозвалась Букля и, ухнув ещё разок, перелетела повыше — от греха подальше.
Больно уж возмущённый кошачий хрип напоминал рычание этих… как их? С большими ушами и хвостом, как у льва… Лазилей, мать его кошку!
И сегодня, чувствовалось, будет как вчера. Завёлся уже. Сейчас когти подточит и начнёт зудеть.
… а годы её ничуть не изменили. Она всё так же припадает на передние лапы, выгибая спинку, держит хвост пистолетом, и тот, как прежде, дрожит от нетерпения. А потом вытягивается в струнку и замирает в ожидании — это когда он, Глотик, входит в… её апартаменты.
Нет-нет, никакого интима! Игра такая, просто игра… В шахматы. Он наступает, она сопротивляется. Обычно недолго, больше для виду, но как же это раззадоривает!
Рано или поздно наступает миг расплаты: он прижимает её и подминает под себя, а она, умничка, затихает ненадолго и приподнимает повыше… Ну, что надо, то и приподнимает. Инстинкт не спрячешь!
Какая ещё женщина? Не знаком. Знаю кошечку по имени Минни. О, характер чудесный! В клеточку: тёмная, светлая… Нужно лишь знать правильный подход. Да-да, как раз под хвостом у неё имеется одно примечательное светленькое пятнышко…
А когда Букля, как нормальная воспитанная сова, напомнила, что не по-мужски это — распространяться об особых приметах своей дамы, они едва не разругались. Слово за слово, и — стыд сказать! — чуть до драки не дошло.
— И отчего ты такая зануда, Букля?
— Я зануда? Ты на свою хозяйку посмотри!
— Хозяйку не лапать! А то ведь не посмотрю, что ты вся в белом и с крыльями!
— И что со мной будет?
— Крыльев не будет.
— Ну-ну, котик… Поймай сначала!
— Делать мне нечего, угу. У меня сейчас проблем, как у твоего хозяина шрамого…
— Прикрой пасть, жертва Амортенции!
— Ой-ой, разбушевалась… Может, хватит чирикать, а?
— Хватит прохаживаться по моему мальчику своими грязными лапами!
Да, вчера она так ему и пригрозила. А это рыжее… вернее, лысое отродье прищурилось, высунуло язык и, демонстративно облизав со всех сторон одну из своих лап, затянуло в ответ нечто совершенно непедагогичное:
— Признай уже, Букля: мальчик у тебя проблемный. Тут я с Минни всецело согласен.
Да-да! Этакое спокойное размеренное мурчание с целью переманить её, честную почтовую сову, на свою сторону никак нельзя было спускать на тормозах.
— Передай своей дорогой Минни, что Гарри — всего лишь мальчик. Да, не без проблем, только он их не ищет.
— Значит, проблемы ищут его… — тянул кошак, неспешно облизывая вторую лапу. — А встречаются-то они регулярно, как старые добрые приятели. И тем, кто мимо проходил, тоже достаётся.
Вот тут ей захотелось громко ухнуть. И фыркнуть. Уж чьё бы мурчало урчало…
— На себя намекаешь, кисо?
— Намекаю, — процедил Живоглот сквозь зубы. — Фиг бы я тут куковал, если бы не тот чёртов пузырёк из-под Амортенции!
— А чем вонял? — это она так, интереса ради.
— Чем-чем… Кошачьим корнем.
Кошачьим, угу. Вот дай котам волю, и они подомнут под себя весь мир!
— Валерьянкой, стало быть. Гурман, однако…
— Слушай, птичка… Может, хватит срать в душу? Без того хреново!
О, как его, плешивого, задело! Этого полу… Чёрт, стара ты стала, совушка: память-то подводит. С кем там его рыжая мамаша согрешила? А, не важно! Полукот, одним словом.
— Зато познал любовь, — проговорила Букля, прикрывая глаза — чтоб сохранить какое-никакое хладнокровие.
Удар, однако ж, пришёлся как нельзя в точку.
— Каку, мля, любовь? — встрепенулся задетый за живое Живоглот. — Чистое безумие! Комок шерсти без мяса и пищит, как покусанный Снейпом комар. Слышать его не мог, еле выносил. Да мы с ним едва не поцапались из-за того грёбаного пузырька! Только он, хитрюга, вовремя унюхал, что гиблое это дело — драться со мной, дал дёру и свинтил. А я, дурак, обрадовался: бутылёк тот скогтил, язык в трубочку и скорей к горлышку. Присосался точно с голодухи, не засёк впопыхах, что горлышко-то всё в пуху! Хлобыстать там, впрочем, уже нечего было, разве что облизаться. Вот и лизнул, мать мою кошку, вашей гремучей отравы… И оно вдруг — бац! В голове как музыка: «О, Мой Арнольд! О мио-мио!» Тьфу!
Ещё бы не «тьфу»! А зачем надо было рыться в мусорной корзине и облизывать всякую гадость?
Букля решила, что без моралей здесь никак и, сердито ухнув, принялась наставлять неразумное четвероногое.
— Сам виноват, дорогуша. Нечего ошиваться по спальням озабоченных на все извилины школьниц.
— Я ошиваюсь?! Да я там живу!
— Тем более! — отозвалась Букля и, ухнув ещё разок, перелетела повыше — от греха подальше.
Больно уж возмущённый кошачий хрип напоминал рычание этих… как их? С большими ушами и хвостом, как у льва… Лазилей, мать его кошку!
И сегодня, чувствовалось, будет как вчера. Завёлся уже. Сейчас когти подточит и начнёт зудеть.
Страница 2 из 4
