И пусты

Метка Джона так долго остаётся неподвижной, что он начинает задумываться, всё ли в порядке с его парой.

За всю его юность, вплоть до поступления на военную службу, крошечное яйцо в районе поясницы ни разу не пошевелилось. Временами Джону казалось, что он видит, как на метку ложатся тени, как её опоясывает свет, порой он замечает несколько тонких трещин, но кроме этого ничего не меняется. Ничто не вылупляется из яйца, и молодость Джона проходит с меткой, которая больше напоминает обычную татуировку. Его столько раз обвиняли в бессердечности, в том, что у него на спине — Пустота, которую он выдаёт за метку, что Джон перестал считать. Он рано учится всегда заправлять рубашку в брюки.

Сперва — из детского старания сохранить яйцо в тепле, затем — от стыда.

Однажды, пока он спал в казарме, рубаха задралась. Даг МакДушноззл заметил это и фыркнул.

— Может, твой ещё не вышел из шкафа.

Джон, прищурившись, смотрел, как смеялся Даг и его дружки. Он уже и сам об этом думал, но мысль не казалась ему столь отталкивающей, как Дагу с компанией, судя по их смеху. Если его парой оказался бы испуганный паренёк, которому страшно защищать себя — всё было бы нормально, это имело бы смысл. Джон — солдат, его партнёр не должен быть таким же. Они бы нашли способ бороться с собственными страхами.

— Не-а, постой-ка, — продолжил Даг, потому что парни вроде него никогда не знают, когда стоит остановиться. — Может, он ещё и не родился.

Джон, который и в свои двадцать три чувствовал себя слишком старым, похолодел от ужаса и гнева, только подумав об этом. Леденея, он заставил себя подняться с кровати. Глубоко внутри у него было много разных качеств, много плохих качеств, но он никогда бы не стал…

— Этот пидор любит мальчиков помладше, — пробормотал кто-то ещё, но недостаточно тихо, чтобы Джон не расслышал, и этого хватило, чтобы все они в итоге нарезали круги под дождём в три утра — окровавленные, с недостающими зубами и подбитыми глазами вдобавок.

Джон был борцом. Его партнёру никогда не придётся бояться.

В двадцать с небольшим стыд окончательно исчезает; привычка заправлять рубашку в брюки становится проявлением защиты, обещанием безопасности.

Впрочем, обещания не слишком много значат.

По мнению Джона, есть нечто поэтичное в том, что он впервые чувствует движение метки той самой ночью, когда события начинают набирать обороты. Когда это происходит, он целится из пистолета в спину Кары и чувствует лёгкий намёк на движение возле позвоночника, скорее воспоминание, а не подлинное ощущение. Из-за незнакомого чувства Джон медлит, а потом отшатывается от привычного ощущения пуль, врезающихся в кевлар.

У него несколько недель нет возможности толком взглянуть на метку, а когда возможность выдаётся, Джон чувствует, как тянет в груди.

Скорлупа раскололась.

Самый крупный осколок перевернулся и лежит на боку, но большей частью повсюду скорлупа, которая больше ничего не скрывает. На вопросы, которыми Джон задавался всю свою жизнь, ему остаётся лишь один ответ — пушистое коричневое перо, лежащее среди осколков скорлупы, как раз над складкой у копчика.

Это была птица.

Существуют профессионалы — преданные своему делу зануды с докторской степенью, потратившие годы на изучение того, как правильно трактовать метки; на этом был построен целый бизнес. Джон никогда не рассматривал этот вариант и не доверял ему, никогда не задумывался над тем, какое послание может представлять собой треснувшее яйцо. И вот к чему он пришёл: только годы тренировок помогают ему не удариться в панику. Джон понимает: нельзя считать, будто всё это означает Кару, её смерть на крыше. Символ кажется Джону слишком безрассудным, слишком напуганным, чтобы обозначать их с Карой — Джон хочет найти свою пару, нуждается в ней. Что-то причинило его партнёру боль, и Джону надо добраться до него, надо встать между ним и тем, что разбило его вдребезги.

Единственным человеком, которого Джон так сильно хотел, была Джессика (он надеялся стать крошечным яйцом, примостившимся в гнезде на её балконе).

И вот он звонит и ищет, и угрожает, и бежит, и бежит, и не останавливается, пока не оказывается на диване в доме Арндта — оцепеневший и потерянный, ощущая ледяной гнев, какой ему ещё не доводилось испытывать.

Он должен был понять раньше, но сейчас, когда на костяшках его пальцев — кровь мужчины, которого полюбила его возлюбленная, Джон осознаёт, что именно этот человек причинил Джессике боль, разбил скорлупу. В отсутствие Джона некому было защитить это создание, а заправленная рубашка ни хрена не значила, кроме его собственной глупой сентиментальности. Тяжесть вины заставляет его сгорбиться, склонить голову.

Джон больше не в силах ломать других или ломаться самому, он устал, чёрт, как же он устал — ему кажется, что его уже не существует.

Он больше не смотрит на свою спину.