Exit and Entrance — Входы и выходы

Он не оборачивался и не оглядывался. Он провёл в этом месте шесть месяцев, но сейчас хотел забыть о них и больше никогда не вспоминать.

Он сделал глубокий вдох — или попытался сделать, но тот получился неувереннее, чем ожидалось. Он попробовал снова, и на этот раз лёгкие послушались. Это было невероятным облегчением — чувствовать запах свежего воздуха, воздуха, неиспорченного отчаянием, мукой, безысходностью.

Он продолжал идти, сам не зная, куда, а зная только, что прочь — уходил прочь от места смерти, его смерти, такой долгожданной, такой желанной.

Но сейчас он хотел жить, сейчас у него была цель. Он больше не чувствовал себя погрязшим в море красного — красной боли, красной вины, красной смерти. Он выместил эти чувства красной местью.

Часть его — маленькая часть — была благодарна за это, хотя все остальные эмоции, кроме мести, тоже занимали лишь крошечную часть в его сознании. Но это была правда — доктор Софи дала ему цель жизни, цель, которая гнала его вперёд, сдерживающая желание перерезать себе вены и позволяющая красному врасти в него: вине, гневу, отчаянью, пока те не исчезли полностью, пока не исчез и он сам.

Но сейчас у него было, чем заняться, тем, ради чего стоило жить — найти его, убить его и заставить его страдать так, как страдал Джейн. Он существовал, чтобы убить, а после ему не нужно было и хотелось жить.

В тот день он слонялся, как неприкаянный, потеряв цель, теперь поглотившую полностью. Поглотившую его настолько, что он забывал есть, забывал спать, даже забывал о том, где он или как добраться до дома.

Доктор сказала, что позвонит кому-нибудь, чтобы его забрали, а он соврал, сказав, что уже позвонил, и его ждут. Это было ложью — у него не было никого. Не было никого, кого бы тревожило, что он выписывается из больницы, кого бы заботило, что он выжил, кого волновало бы, что он вообще жив.

Те, кто любил его, кто заботился, умерли в море красного. Сейчас у него не было никого и ничего.

Он продолжил бесцельно бродить, только иногда попивая воду. Первую ночь он спал в парке, спрятавшись за кустами, чтобы не нашла полиция. На следующий день он продолжил идти, медленно двигаясь по направлению к дому, хотя даже не знал, куда направлялся на самом деле.

На следующую ночь он расположился в аллее, пока не был разбужен патрульными — пришлось уйти. Вместо того, чтобы найти другое место, где можно было бы попробовать уснуть — он не засыпал, что всегда было для него редкостью — он продолжил идти, пока солнце не достигло пика восточной части неба.

В полдень он учуял запах океана — запах, расслаблявший его когда-то, позволивший почувствовать, что жизнь налаживается. Сейчас он напоминал обо всём, чего уже не было.

Он оказался в доме затемно и просто стоял во дворе, глядя на коричневое здание — место, что однажды принесло ему теплоту и счастье, но теперь ставшее памятником его вине и боли.

Трясущимися руками он открыл дверь, даже не поморщившись от скрипа давно не сдвигавшихся с места петель. Он вошёл в пустую комнату, и его шаги эхом отдавались в ней.

О Боже! Её трёхколёсный велосипед ещё был здесь! Почему они не забрали его, не выкинули, чтобы он не видел? Он закрыл глаза, впервые за недели чувствуя, как глаза наполняются слезами. Шарлотта! Его малышка. Невинное дитя, заслуживавшее счастья, света и любви, а не страшной смерти от рук садиста.

Он мог слышать её хихиканье, её смех, совсем как в тот день, когда впервые катал её на трёхколёсном велосипеде.

— Ещё, папочка! Ещё! Быстрее, езжай быстрее! — и он смеялся вместе с ней, вне себя от радости, что в его жизни были две настолько прекрасные девочки.

Но она умерла, и все, что осталось — это ржавый трёхколёстник, который никогда не поедет снова. Он больше никогда не услышит её смех, её окрик «папочка».

Он моргнул и отвернулся. Только здесь было то, что ему нужно. Он должен сконцентрироваться, сфокусировать и уничтожить то, что уничтожило его. После можно закрыть глаза и отдохнуть навечно. Его последние мысли были бы о Шарлотте и Анжеле, их смехе и любви.

Он медленно прошёлся по дому, пока неготовый столкнуться с лестницей и с тем, что было дальше, за ней. Он переместился в гостиную — последнее место, о котором он подумал перед тем, как проснуться в больнице недели спустя.

Софи рассказала, что они нашли его в углу, свернувшимся в клубок, молчаливого и не двигавшегося, едва живого.

Его нашла экономка — точнее, бывшая экономка, так как он уволил её после похорон. Она вернулась для того, чтобы приготовить еду, обеспокоенная тем, что он перестал следить за собой.

И она оказалась права. И еще Софи рассказала о том, что у него было серьёзное обезвоживание вкупе с серьезным истощением. Он не ел почти две недели и практически не пил. Если бы Мария не нашла его в тот день, он бы, вероятно, умер.

Ему по-прежнему было трудно не винить ее за это.