Пятый крест

Орлеан

Тишина звенит.

Корона тяжело ложится на голову Карла, на глазах Жанны дрожат слезы — и рождается предательство. Рождается в хищных усмешках, в завистливых душах, в насмешливых взглядах, в душной тесноте толпы. Рождается карликом, горбатым и широкоплечим, с жестким, словно каменным лицом и толстыми узловатыми пальцами.

Карлик то прячется среди пестрых нарядов, то тянет к ней грубые руки, пытаясь дотянуться до лица, и тогда она вскрикивает — и просыпается. Карлик исчезает в тусклом свете утра, но неизменно возвращается ночью и часто мерещится днем.

Накинув на плечи теплый шерстяной плащ, Жанна поднимается на башню и прижимается горящим лбом к промерзшему камню зубца. Где-то там, за темной стеной леса, лежит Париж. Жанна стискивает зубы и тут же выдыхает в морозный воздух нетерпеливое облачко пара. Бог помог ей взять Орлеан. Бог должен помочь ей взять Париж, и первая неудача неважна.

— Король собирается отдыхать, не желаешь благословить его?

Жанна слегка приподнимает узкие плечи, но не оборачивается. У короля есть капеллан — и этого достаточно. Несколько благословлений не сильнее, чем одно.

Жиль встает рядом, высокий и узкоплечий, вглядываясь в темноту, и Жанна незаметно для самой себя отодвигается, неосознанно сжимая рукоять меча.

— Ты ведь понимаешь, почему он отослал герцога в Нормандию без тебя? — Жиль переводит взгляд на нее, но Жанна его выдерживает. В этих глазах, в этой душе, заключенной в прекрасное тело, живет Дьявол; при этом де Рэ остается одним из самых преданных ей людей.

Жанну сбивает это с толку. Как и многое другое. Вопросов у нее с десяток, но ответы всегда разбегаются, как крысы по углам. Когда-то она уже спрашивала Бога, чем хуже англичане, умершие за своего короля, чем французы, умершие за родину. Теперь ей хочется знать, почему Дьявол ей верен. Почему Дьявол убивает под ее знаменем.

Но Бог молчит.

— Король еще слаб, — тихо замечает Жанна, поеживаясь на морозе. — Ему нужна поддержка, ведь он во многом сомневается и стоит в начале пути.

Жиль уже приоткрывает губы, чтобы ответить, но внезапно передумывает. От него пахнет вином и кушаньями, к которым Жанна едва притронулась. Ей не хочется ни есть, ни спать. Ей хочется услышать совет, ей хочется оказаться в Париже — как можно дальше от лживых улыбок.

Жанна тревожно переступает с ноги на ногу. С самой коронации тревога становится ее неизменным незримым спутником и ступает шаг в шаг с карликом. Дофин стал королем — значит, ее предназначение выполнено. Должна ли она взять Париж? Бог отказал ей в первый раз — но может быть, она должна попробовать снова? Она устала ждать ответов, устала стоять на распятии дорог, бегущих в исчезающую даль. Еще так недавно она была нужна и королю, и епископу, и командирам, а теперь все обходят ее стороной. Как странна человеческая сущность: в одно мгновение ты взлетаешь, в следующее — падаешь. Не лучше бы всю жизнь провести в Домреми? Или так и нужно: быть мотыльком?

Жанна настолько уходит в себя, что даже не замечает, как исчезает Жиль, не слышит грузных шагов за спиной. Здесь, на стене, ей легче дышится, чем у натопленного камина, в воняющей бараньим жиром зале, полной насмешливых взглядов разодетых придворных. Под плащом у нее — серый жиппон и черные шоссы, а на голове — круг криво подстриженных волос вместо изящной прически. Но Жанну это не смущает — ей не нужны зеркала.

— При штурме Орлеан казался веселее. При близком знакомстве выяснилось, что дыра дырой. Бабы страшенные, вина всем не хватает, оруженосцы от рук отбились, постель холодная…

Жанна встряхивает стриженной головой, отгоняя неприятные размышления, и ласково улыбается. Дьявол ушел — а рядом с Ла Гиром к ней возвращается спокойствие, и даже воздух словно становится прозрачным. Капитан любит поворчать, но при этом остается первым и в бою, и в нескончаемых делах серых будней. В отличие от утонченного Жиля, от него разит сеном, лошадьми и задубевшей кожей; и сам он словно вытесан из грубого камня. Под ногтями у него всегда зияет чернота, а ладони покрыты старыми мозолями. Ла Гир молчит, но Жанна знает: ему тоже не нравится хрупкое перемирие с Бургундией. Наверняка это лишь повод, чтобы дать англичанам время еще сильнее укрепиться в Париже и дождаться новых людей.

— Пойдем, ты здесь околеешь, — Ла Гир спокойно берет ее за руку, и Жанна чувствует шершавость его кожи. — Тебе есть надо, не одним же святым духом питаться.

— Мне страшно, капитан, — она вдруг останавливается, но не высвобождает руку.

— Что, молчат твои святые? — Ла Гир по-доброму ухмыляется, вглядываясь в ее розоватое лицо.

— Молчат, — Жанна смотрит на него с отчаянием. — Чем я провинилась, капитан?

Ла Гир смотрит куда-то поверх крепостных зубцов.

— Бог оставил нас и при Азенкуре. Я был там. Я видел, как умирали мои друзья. Почему тогда Бог выбрал англичан?