Фандом: Ориджиналы. Так бывает: сейчас ты нужен, завтра — брошен. И от тебя уже ничего не ждут, а ты ждешь от себя слишком много. Что делать и куда шагать? Спасая родину, боишься совершить ошибку. Но застыть может только камень — не время, и она это понимает. Она — Жанна Д'Арк.
Добавить в моё избранное
22 мин, 37 сек 18718
Можешь ты ответить?
Жанна безмолвно смотрит на его тронутые сединой каштановые волосы.
— Ты ведь знаешь, что такое шахматы? — продолжает он тихо. — Мы с тобой пешки, Жанна, в игре королей, даже если на мгновение были ладьями. А может быть, это все — игра Бога. После Азенкура я больше ни во что и ни в кого не верю: ни в Пап, ни в королей. Пожалуй, только в тебя.
В зале тепло и неприятно душно. Лица гостей бледными пятнами выступают из полумрака, рты их приоткрыты, скулы шевелятся, зубы мерно и жадно перемалывают пищу. У камина собаки с урчанием грызут брошенные им кости, едва заметно маша хвостами. Привычно пахнет сыростью и потом. Жанна садится напротив короля и невозмутимо смотрит, как он шепчет любезности очередной даме с темно-русыми волосами. У него некрасивое, худое лицо с большим носом и большие блестящие глаза, и сам он — невероятно худой, даже в зимней одежде.
Жанна слышит все, что говорят, шепчут и даже умалчивают о короле, но не подает вида. Она чувствует в Карле то, что было в нем в юности — и что проснется позже, намного позже, когда, возможно, ее уже не будет рядом: решительность. Неудачи и родительская нелюбовь заставили его спрятать все лучшее в себе до светлых времен, как прячут в сундук летнее платье в начале зимы.
Жанна опускает глаза в тарелку, полную недоеденного мяса и вареных бобов. Она вдруг понимает — отчетливо и ясно: их отношения с Карлом уже никогда не станут прежними. Реймс был вершиной и началом: конца — для Жанны и пути — для короля. Жанна была послана Богом, как порыв ветра — подтолкнуть дофина к трону, короновать его — и отпустить.
Но почему тогда Бог молчит, не велит ей вернуться домой? Кого он испытывает — Жанну или Карла?
Она качает головой и, обмакнув руки в чаше с водой, медленно принимается за остывшее невкусное мясо. Баранина такая жесткая, что кусок застревает в горле, и Жанна надрывно кашляет, выталкивая его обратно на язык. Жан тут же участливо протягивает ей бокал вина, но она отрицательно качает головой, не смотря в его лицо. Она понимает, почему он вздрагивает, касаясь ее рук, но на любовь у нее нет времени.
— Что случилось? — Карл небрежно отталкивает темно-русую даму и поворачивается к Жанне. Он устал, объелся и слегка пьян, и Жанна кажется ему назойливо жужжащей мухой, не дающей отдохнуть. — Тебе плохо?
Кончики ее пальцев, слегка жирные от мяса, холодеют. Стремительно поднявшись со стула, Жанна выпрямляется и звонко, бесстрашно и отчаянно спрашивает то, что больше не может держать в себе. Если ей не отвечает Бог — пусть ответит Карл. Ее судьба решится здесь, в жарком зале, среди объедков, рычания собак и икания баронов.
— Мой господин, я вам еще нужна? Может быть, вы отпустите меня домой?
Ее серо-голубые, полные внутреннего света глаза встречаются с карими глазами короля, и тот в раздражении поджимает губы. Жанне почему-то становится страшно и в углу, среди крысиного помета и грязных соломин, ей снова мерещится горбатая тень предательства, и она снова с силой сжимает рукоять меча. На нем пять крестов — словно пять рубежей ее жизни. И когда она сжимает его прохладную рукоять, тревога отступает.
Пять крестов на мече. Карл — пятый сын. Есть ли в этом тайная связь? Жанна часто спрашивает об этом Бога и не получает ответа. Но Карл — не Бог, а потому с силой разлепляет зло сомкнутые губы и тяжело чеканит:
— Ты должна быть возле меня.
Жанна смиренно закрывает усталые глаза и склоняет голову. Губами короля говорит Бог — разве не это твердит ее духовник?
Она должна остаться — и взять Париж.
В шуме голосов Жанна отчетливо слышит, как под потолком громко смеется горбатая тень.
Жанна украдкой оглядывается: позади нее, справа, стоит Ла Гир, перебирая поводья в руке. Его лошадь, немолодая вороная кобыла, недовольно прижимает уши к голове, словно чувствуя настроение хозяина. Сегодня он не в духе, и любая попытка поговорить с ним о наступлении на Париж заканчивается тупиком, словно Жанна взбирается по узкой лестнице к замурованной двери. По другую сторону от нее Жан о чем-то толкует с Пуланжи, и лица у обоих такие веселые, что Жанна не решается омрачать их день своими терзаниями. Она молится каждую ночь — исступленно и неистово. Она просит дать ей знак, указать ей дорогу, произнести хоть слово, но святые молчат. Они приходят во сне, прогоняя карлика, и смотрят на нее с любовью и нежностью, не произнося ни единого слова.
Так проходят дни, превращаясь в недели и складываясь в месяца.
Жанна безмолвно смотрит на его тронутые сединой каштановые волосы.
— Ты ведь знаешь, что такое шахматы? — продолжает он тихо. — Мы с тобой пешки, Жанна, в игре королей, даже если на мгновение были ладьями. А может быть, это все — игра Бога. После Азенкура я больше ни во что и ни в кого не верю: ни в Пап, ни в королей. Пожалуй, только в тебя.
В зале тепло и неприятно душно. Лица гостей бледными пятнами выступают из полумрака, рты их приоткрыты, скулы шевелятся, зубы мерно и жадно перемалывают пищу. У камина собаки с урчанием грызут брошенные им кости, едва заметно маша хвостами. Привычно пахнет сыростью и потом. Жанна садится напротив короля и невозмутимо смотрит, как он шепчет любезности очередной даме с темно-русыми волосами. У него некрасивое, худое лицо с большим носом и большие блестящие глаза, и сам он — невероятно худой, даже в зимней одежде.
Жанна слышит все, что говорят, шепчут и даже умалчивают о короле, но не подает вида. Она чувствует в Карле то, что было в нем в юности — и что проснется позже, намного позже, когда, возможно, ее уже не будет рядом: решительность. Неудачи и родительская нелюбовь заставили его спрятать все лучшее в себе до светлых времен, как прячут в сундук летнее платье в начале зимы.
Жанна опускает глаза в тарелку, полную недоеденного мяса и вареных бобов. Она вдруг понимает — отчетливо и ясно: их отношения с Карлом уже никогда не станут прежними. Реймс был вершиной и началом: конца — для Жанны и пути — для короля. Жанна была послана Богом, как порыв ветра — подтолкнуть дофина к трону, короновать его — и отпустить.
Но почему тогда Бог молчит, не велит ей вернуться домой? Кого он испытывает — Жанну или Карла?
Она качает головой и, обмакнув руки в чаше с водой, медленно принимается за остывшее невкусное мясо. Баранина такая жесткая, что кусок застревает в горле, и Жанна надрывно кашляет, выталкивая его обратно на язык. Жан тут же участливо протягивает ей бокал вина, но она отрицательно качает головой, не смотря в его лицо. Она понимает, почему он вздрагивает, касаясь ее рук, но на любовь у нее нет времени.
— Что случилось? — Карл небрежно отталкивает темно-русую даму и поворачивается к Жанне. Он устал, объелся и слегка пьян, и Жанна кажется ему назойливо жужжащей мухой, не дающей отдохнуть. — Тебе плохо?
Кончики ее пальцев, слегка жирные от мяса, холодеют. Стремительно поднявшись со стула, Жанна выпрямляется и звонко, бесстрашно и отчаянно спрашивает то, что больше не может держать в себе. Если ей не отвечает Бог — пусть ответит Карл. Ее судьба решится здесь, в жарком зале, среди объедков, рычания собак и икания баронов.
— Мой господин, я вам еще нужна? Может быть, вы отпустите меня домой?
Ее серо-голубые, полные внутреннего света глаза встречаются с карими глазами короля, и тот в раздражении поджимает губы. Жанне почему-то становится страшно и в углу, среди крысиного помета и грязных соломин, ей снова мерещится горбатая тень предательства, и она снова с силой сжимает рукоять меча. На нем пять крестов — словно пять рубежей ее жизни. И когда она сжимает его прохладную рукоять, тревога отступает.
Пять крестов на мече. Карл — пятый сын. Есть ли в этом тайная связь? Жанна часто спрашивает об этом Бога и не получает ответа. Но Карл — не Бог, а потому с силой разлепляет зло сомкнутые губы и тяжело чеканит:
— Ты должна быть возле меня.
Жанна смиренно закрывает усталые глаза и склоняет голову. Губами короля говорит Бог — разве не это твердит ее духовник?
Она должна остаться — и взять Париж.
В шуме голосов Жанна отчетливо слышит, как под потолком громко смеется горбатая тень.
Сюлли-сюр-Луар
Принесенное южным ветром тепло превращает лед в слякоть, которая грязными кляксами падает на подол плащей; снежинки превращаются в дождь, голубизна неба — в серое море безмолвия. Жанна не натягивает капюшон, оставляя лицо во власти непогоды: ей приятно ощущать на коже холодные, тяжелые капли.Жанна украдкой оглядывается: позади нее, справа, стоит Ла Гир, перебирая поводья в руке. Его лошадь, немолодая вороная кобыла, недовольно прижимает уши к голове, словно чувствуя настроение хозяина. Сегодня он не в духе, и любая попытка поговорить с ним о наступлении на Париж заканчивается тупиком, словно Жанна взбирается по узкой лестнице к замурованной двери. По другую сторону от нее Жан о чем-то толкует с Пуланжи, и лица у обоих такие веселые, что Жанна не решается омрачать их день своими терзаниями. Она молится каждую ночь — исступленно и неистово. Она просит дать ей знак, указать ей дорогу, произнести хоть слово, но святые молчат. Они приходят во сне, прогоняя карлика, и смотрят на нее с любовью и нежностью, не произнося ни единого слова.
Так проходят дни, превращаясь в недели и складываясь в месяца.
Страница 2 из 7
