Фандом: Ориджиналы. Так бывает: сейчас ты нужен, завтра — брошен. И от тебя уже ничего не ждут, а ты ждешь от себя слишком много. Что делать и куда шагать? Спасая родину, боишься совершить ошибку. Но застыть может только камень — не время, и она это понимает. Она — Жанна Д'Арк.
Добавить в моё избранное
22 мин, 37 сек 18719
Жанна мечется по комнате, пахнущей затхлостью и жирными простынями, молясь, взывая, изучая карты, получая вести от городов, которые Карл после подписания перемирия отдал Бургундии. Снова и снова она приходит к королю, протягивает ему эти письма, но не получает ответа — только небрежные кивки головы. Карл все знает, но ждет и не противится ее советам, только кривит губы и не дает ни денег, ни людей. На все пылкие речи Жанны, на все ее уговоры и доводы, которые кажутся ей кричащими о предательстве Бургундии, он лишь вяло отвечает:
— Хочешь идти на Париж — иди. У тебя есть люди и знамя.
Жанна в отчаянии и тревоге отступает, разбиваясь об упрямство и страх, как чайка, обессилев, разбивается о каменные скалы. На щеках у нее снова пляшет лихорадочный огонь, и на глаза одна за другой выкатываются слезы, как волны на берег моря, которого она никогда не видела.
Жанна украдкой пытается собрать тех немногих соратников, что еще остались возле нее. Но оказывается, что никто не может ей помочь. Карл раз за разом оставляет ее в Сюлли-сюр-Луар, у семьи Ла Тремуй, а сам то уезжает в любимый Мен-сюр-Йевр, то ненадолго возвращается обратно. При этом он незаметно, но отчетливо отрезает Жанну от друзей: Ла Гир завтра отправляется на долгое время на север, Жан неделями остается в Реймсе. От герцога Алансонского она уже давно не получала письма. Даже военная свита, приставленная к Жанне в первые недели после встречи с королем, давно превратилась в одного понурого оруженосца.
Выдыхая, Жанна смахивает дождевые капли с лица и поворачивается к королю: он неспешно идет к лошади, натянув широкий капюшон на узкий лоб.
Карл любит одиночество, но не любит этого показывать. Ему неприятны люди, которые еще так недавно не верили в него, а теперь вдруг настежь распахивают перед ним двери. Везде ему мерещится предательство.
Как и самой Жанне.
С каждым днем узловатые пальцы карлика становятся все ближе, все отчетливее она видит его огромную голову с искривленным носом и страшные, жестокие глаза. Голоса молчат, и даже святая Екатерина редко приходит к ней во сне. Минуты идут медленно, как упрямые ослы, а Жанна, ища знак, задыхается, хватаясь за любое дело, за книги, за карты, сводя с ума оруженосца и духовника. Ей хочется знать, куда идти, но Бог молчит, а шагать вслепую она боится. Боится быть собой, боится принимать решения. Чего ждут от нее небеса? Смелости сделать шаг без подсказки?
— Сир, — Жанна делает шаг вперед и прикасается рукой к грубо выкованному стремени, в которое король ловко вдевает сапог из коричневой кожи, остро пахнущий навозом. — Могу я спросить?
Карл равнодушно кивает. Как и всем вокруг, ему холодно и скучно, он мечтает о жаре камина, веселых песнях менестреля и подогретом вине.
— Сир, почему мы медлим?
Карл смотрит на нее сверху, вприщур. Зимой мухи умирают, но Жанна — святая муха, а поэтому продолжает назойливо просить об освобождении Парижа. Как будто ему самому не хочется взять столицу — но ведь все понимают, все говорят, все подтверждают, что сил у него недостаточно.
Его нерешительность отражается в карих глазах, и Жанна страстно кладет руку на круп коня. Волосы у нее слегка отрасли и уже закрывают, щекоча, худую шею. Она красива, как может быть красива только деревенская девушка: сильная, стройная, с открытым взглядом и чистой душой со спрятанными в ней мечтами, на которые нет времени. Если спросить Жанну: «О чем ты мечтаешь?», она непременно ответит: «О свободной Франции». И не скажет, что еще она страстно желает оказаться посреди родного поля, закрыть глаза и коснуться кончиками пальцев пшеничных колосков.
— Жители Реймса ведь пишут и вам, сир. Они боятся, они видят передвижения бургундских войск. Что, если вас обманывают, мой король? Что, если Филипп в сговоре с англичанами?
Карл озирается по сторонам, поеживаясь на февральском ветру, и молчаливо продолжает разглядывать ее, словно волк — добычу. Так разглядывают и его самого.
— Сир, — Жанна складывает руки на груди, и в ее серо-голубых глазах проступает мольба. — Неужели вы отдадите Реймс на растерзание? Неужели вы не хотите победоносно въехать в столицу? Дайте мне людей и денег — я возьму вам Париж за несколько дней… Только представьте, как вы въезжаете в ворота Сен-Жак, как лилии на вашем стяге сверкают на солнце!
— У тебя была возможность, — произносит он одними губами.
— Мне помешали, — Жанна приподнимается на цыпочки, стремясь оказаться ближе к нему, но тут же отступает назад. В груди становится жарко и сладко, и ей кажется, что король согласится, что король снова поверит в нее. — Я клянусь всем святым, сир, я возьму столицу! Ведь я посланница Бога. Если вы сомневаетесь во мне — вы сомневаетесь в нем.
В карих, обычно безжизненных глазах Карла мелькают искры. Жанне никто не мешал взять Орлеан — и она его взяла. Если не мешать ей взять Париж?
— Хочешь идти на Париж — иди. У тебя есть люди и знамя.
Жанна в отчаянии и тревоге отступает, разбиваясь об упрямство и страх, как чайка, обессилев, разбивается о каменные скалы. На щеках у нее снова пляшет лихорадочный огонь, и на глаза одна за другой выкатываются слезы, как волны на берег моря, которого она никогда не видела.
Жанна украдкой пытается собрать тех немногих соратников, что еще остались возле нее. Но оказывается, что никто не может ей помочь. Карл раз за разом оставляет ее в Сюлли-сюр-Луар, у семьи Ла Тремуй, а сам то уезжает в любимый Мен-сюр-Йевр, то ненадолго возвращается обратно. При этом он незаметно, но отчетливо отрезает Жанну от друзей: Ла Гир завтра отправляется на долгое время на север, Жан неделями остается в Реймсе. От герцога Алансонского она уже давно не получала письма. Даже военная свита, приставленная к Жанне в первые недели после встречи с королем, давно превратилась в одного понурого оруженосца.
Выдыхая, Жанна смахивает дождевые капли с лица и поворачивается к королю: он неспешно идет к лошади, натянув широкий капюшон на узкий лоб.
Карл любит одиночество, но не любит этого показывать. Ему неприятны люди, которые еще так недавно не верили в него, а теперь вдруг настежь распахивают перед ним двери. Везде ему мерещится предательство.
Как и самой Жанне.
С каждым днем узловатые пальцы карлика становятся все ближе, все отчетливее она видит его огромную голову с искривленным носом и страшные, жестокие глаза. Голоса молчат, и даже святая Екатерина редко приходит к ней во сне. Минуты идут медленно, как упрямые ослы, а Жанна, ища знак, задыхается, хватаясь за любое дело, за книги, за карты, сводя с ума оруженосца и духовника. Ей хочется знать, куда идти, но Бог молчит, а шагать вслепую она боится. Боится быть собой, боится принимать решения. Чего ждут от нее небеса? Смелости сделать шаг без подсказки?
— Сир, — Жанна делает шаг вперед и прикасается рукой к грубо выкованному стремени, в которое король ловко вдевает сапог из коричневой кожи, остро пахнущий навозом. — Могу я спросить?
Карл равнодушно кивает. Как и всем вокруг, ему холодно и скучно, он мечтает о жаре камина, веселых песнях менестреля и подогретом вине.
— Сир, почему мы медлим?
Карл смотрит на нее сверху, вприщур. Зимой мухи умирают, но Жанна — святая муха, а поэтому продолжает назойливо просить об освобождении Парижа. Как будто ему самому не хочется взять столицу — но ведь все понимают, все говорят, все подтверждают, что сил у него недостаточно.
Его нерешительность отражается в карих глазах, и Жанна страстно кладет руку на круп коня. Волосы у нее слегка отрасли и уже закрывают, щекоча, худую шею. Она красива, как может быть красива только деревенская девушка: сильная, стройная, с открытым взглядом и чистой душой со спрятанными в ней мечтами, на которые нет времени. Если спросить Жанну: «О чем ты мечтаешь?», она непременно ответит: «О свободной Франции». И не скажет, что еще она страстно желает оказаться посреди родного поля, закрыть глаза и коснуться кончиками пальцев пшеничных колосков.
— Жители Реймса ведь пишут и вам, сир. Они боятся, они видят передвижения бургундских войск. Что, если вас обманывают, мой король? Что, если Филипп в сговоре с англичанами?
Карл озирается по сторонам, поеживаясь на февральском ветру, и молчаливо продолжает разглядывать ее, словно волк — добычу. Так разглядывают и его самого.
— Сир, — Жанна складывает руки на груди, и в ее серо-голубых глазах проступает мольба. — Неужели вы отдадите Реймс на растерзание? Неужели вы не хотите победоносно въехать в столицу? Дайте мне людей и денег — я возьму вам Париж за несколько дней… Только представьте, как вы въезжаете в ворота Сен-Жак, как лилии на вашем стяге сверкают на солнце!
— У тебя была возможность, — произносит он одними губами.
— Мне помешали, — Жанна приподнимается на цыпочки, стремясь оказаться ближе к нему, но тут же отступает назад. В груди становится жарко и сладко, и ей кажется, что король согласится, что король снова поверит в нее. — Я клянусь всем святым, сир, я возьму столицу! Ведь я посланница Бога. Если вы сомневаетесь во мне — вы сомневаетесь в нем.
В карих, обычно безжизненных глазах Карла мелькают искры. Жанне никто не мешал взять Орлеан — и она его взяла. Если не мешать ей взять Париж?
Страница 3 из 7
