Фандом: Ориджиналы. Так бывает: сейчас ты нужен, завтра — брошен. И от тебя уже ничего не ждут, а ты ждешь от себя слишком много. Что делать и куда шагать? Спасая родину, боишься совершить ошибку. Но застыть может только камень — не время, и она это понимает. Она — Жанна Д'Арк.
Добавить в моё избранное
22 мин, 37 сек 18720
Жанна кусает холодные губы, смотря в его порозовевшее лицо, и мысленно молится, взывая к небу. Пожалуйста, Господи! Пусть он позволит…
— Снова навязываете королю войну?
Щеки Жанны вспыхивают, а сердце соколом падает вниз.
От Ла Тремуйя так и разит льдом и предательством, и она не удивится, если горбатый карлик живет в его большом кованом сундуке.
— Францию можно спасти только острием копья, — звонко чеканит она в ответ, легко выдерживая тяжелый взгляд его мышиных глаз. — Неужели вы не понимаете?
Голова на толстой шее Ла Тремуйя медленно поворачивается к королю, и блеск в карих глазах Карла мгновенно гаснет, сменяясь привычным равнодушием. Он натягивает на лоб капюшон и поворачивается к подданным спиной.
Жанна, с отчаянием сжимая рукоять меча, отступает, отдавая короля в руки лести и лжи.
Вбежав в свою комнату, она без сил падает на колени перед триптихом и громко шепчет, глотая слезы:
— Господи, почему ты молчишь? Почему не позволяешь мне идти на Париж? Чем я провинилась, Господи? Дай мне знак… Укажи путь!
Снова ей отвечает тишина, и застывшие на золотом фоне фигуры молчат, и снова одиночество врывается в душу стремительным леденящим потоком. Ей кажется, что она оставлена всеми, что она — белое перышко, вырванное из крыла и швыряемое ветром — то вверх, к солнцу, то вниз, к раскисшей земле. Иногда ей становится так страшно, что хочется немедленно, сейчас, вернуться в Домреми и уткнуться носом в пахнущую потом отцовскую грудь. Но стоит схватиться за плащ — и внутреннее чувство долга перед родиной приковывает ее к месту. Прошлой жизни больше нет. И слава, Орлеанская, Реймсская — утекла.
Жанна садится на холодный пол, вытягивает вперед ноги и достает из грубых ножен меч. Пять крестов тускло блестят в свете февральского утра. Жанна усердно трет пальцем самый верхний, пятый крест. Ей кажется, что это приносит ей удачу. Люди верят, что этот меч принадлежал раньше Карлу Мартеллу, который оставил его в Фьербуа для избранного, что спасет Францию. Но Жанне хочется верить, что он был оставлен в дар крестоносцем, вернувшимся из Иерусалима и принесшим меч в благодарность Богу за спасенную жизнь.
Она трет пятый крест, потому что уверена: четыре креста — позади. Четыре рубежа ее жизни. Остался пятый крест — Париж.
— Святая Екатерина, помоги мне, — шепчет Жанна тихо, прикрывая глаза. — Помоги мне, я всего лишь женщина…
И приглушенно стонет, стиснув зубы. Как добраться до Парижа, когда вокруг — ложное перемирие? Когда сам король больше верит сухопарому герцогу, чем ей?
Посидев в гнетущей тишине, Жанна возвращает меч в ножны и поднимается на ноги. В маленькой комнатке темно, и выцветшая шпалера не спасает серые стены от сырости. Выглянув в окно, Жанна пытается разглядеть Ла Гира и Жана, но зарядивший дождь скрывает войско от глаз. Жанна с досадой садится в жесткое дубовое кресло и придвигает к себе чернильницу, бумагу и перо. До обеда она всегда упражняется в письме, и ее буквы постепенно становятся все менее кривыми и угловатыми и выстраиваются в ровные осмысленные ряды.
И только когда в дверь стучит оруженосец, Жанна неохотно откладывает перо и спускается в трапезную. Семья Ла Тремуй уже занимает свои привычные места и смотрит на Жанну искоса, стараясь изобразить радость на кислых лицах. Катрин, жена барона, недовольно морщит свой изящный нос, когда Жанна садится подле нее и крестится, молча благодаря Бога за дарованную пищу, а потом спокойно погружает ложку в густую пшенную кашу.
— Я велю затопить ваш камин, — лениво замечает Ла Тремуй, обсасывая косточку. — Ветер дует в ваши окна, разве не так?
— Не замечала, — отзывается Жанна, смотря в его тучное лицо с маленькими глазками. — Знаете ли вы, как долго король пробудет в резиденции?
Ла Тремуй с размаху кидает кость на сено, попадая белой гончей в спину. Она жалобно взвизгивает и испуганно прячется под стол.
— Сколько ему будет угодно.
— Но Реймс в опасности, — Жанна отодвигает кашу и воспаленными от пожирающего ее внутри огня глазами смотрит на барона. — Их жители уже дважды присылали мне…
— Вы, кажется, недавно обсуждали это с королем, — Ла Тремуй вздыхает, а его жена закатывает глаза, продолжая морщиться. — И он ответил вам вполне ясно. Реймс напрасно боится. Герцог сдержит свое слово, или вы в этом сомневаетесь?
Щеки Жанны из розовых становятся пунцовыми. Она так молода, и так нетерпелива: ей хочется сейчас, в это мгновение броситься на помощь Реймсу, не разбирая пути. И пусть плащ развевается за спиной на холодном ветру.
— Я хочу освободить свою родину от врагов, мой сеньор, а не заключать с ними сделки. Перемирие — не навсегда, и однажды оно рухнет, как башня с прогнившим основанием…
— Худой мир лучше доброй ссоры, — замечает Катрин, обернувшись к ней. — Разве не так?
Жанна отрицательно качает головой, но молчит.
— Снова навязываете королю войну?
Щеки Жанны вспыхивают, а сердце соколом падает вниз.
От Ла Тремуйя так и разит льдом и предательством, и она не удивится, если горбатый карлик живет в его большом кованом сундуке.
— Францию можно спасти только острием копья, — звонко чеканит она в ответ, легко выдерживая тяжелый взгляд его мышиных глаз. — Неужели вы не понимаете?
Голова на толстой шее Ла Тремуйя медленно поворачивается к королю, и блеск в карих глазах Карла мгновенно гаснет, сменяясь привычным равнодушием. Он натягивает на лоб капюшон и поворачивается к подданным спиной.
Жанна, с отчаянием сжимая рукоять меча, отступает, отдавая короля в руки лести и лжи.
Вбежав в свою комнату, она без сил падает на колени перед триптихом и громко шепчет, глотая слезы:
— Господи, почему ты молчишь? Почему не позволяешь мне идти на Париж? Чем я провинилась, Господи? Дай мне знак… Укажи путь!
Снова ей отвечает тишина, и застывшие на золотом фоне фигуры молчат, и снова одиночество врывается в душу стремительным леденящим потоком. Ей кажется, что она оставлена всеми, что она — белое перышко, вырванное из крыла и швыряемое ветром — то вверх, к солнцу, то вниз, к раскисшей земле. Иногда ей становится так страшно, что хочется немедленно, сейчас, вернуться в Домреми и уткнуться носом в пахнущую потом отцовскую грудь. Но стоит схватиться за плащ — и внутреннее чувство долга перед родиной приковывает ее к месту. Прошлой жизни больше нет. И слава, Орлеанская, Реймсская — утекла.
Жанна садится на холодный пол, вытягивает вперед ноги и достает из грубых ножен меч. Пять крестов тускло блестят в свете февральского утра. Жанна усердно трет пальцем самый верхний, пятый крест. Ей кажется, что это приносит ей удачу. Люди верят, что этот меч принадлежал раньше Карлу Мартеллу, который оставил его в Фьербуа для избранного, что спасет Францию. Но Жанне хочется верить, что он был оставлен в дар крестоносцем, вернувшимся из Иерусалима и принесшим меч в благодарность Богу за спасенную жизнь.
Она трет пятый крест, потому что уверена: четыре креста — позади. Четыре рубежа ее жизни. Остался пятый крест — Париж.
— Святая Екатерина, помоги мне, — шепчет Жанна тихо, прикрывая глаза. — Помоги мне, я всего лишь женщина…
И приглушенно стонет, стиснув зубы. Как добраться до Парижа, когда вокруг — ложное перемирие? Когда сам король больше верит сухопарому герцогу, чем ей?
Посидев в гнетущей тишине, Жанна возвращает меч в ножны и поднимается на ноги. В маленькой комнатке темно, и выцветшая шпалера не спасает серые стены от сырости. Выглянув в окно, Жанна пытается разглядеть Ла Гира и Жана, но зарядивший дождь скрывает войско от глаз. Жанна с досадой садится в жесткое дубовое кресло и придвигает к себе чернильницу, бумагу и перо. До обеда она всегда упражняется в письме, и ее буквы постепенно становятся все менее кривыми и угловатыми и выстраиваются в ровные осмысленные ряды.
И только когда в дверь стучит оруженосец, Жанна неохотно откладывает перо и спускается в трапезную. Семья Ла Тремуй уже занимает свои привычные места и смотрит на Жанну искоса, стараясь изобразить радость на кислых лицах. Катрин, жена барона, недовольно морщит свой изящный нос, когда Жанна садится подле нее и крестится, молча благодаря Бога за дарованную пищу, а потом спокойно погружает ложку в густую пшенную кашу.
— Я велю затопить ваш камин, — лениво замечает Ла Тремуй, обсасывая косточку. — Ветер дует в ваши окна, разве не так?
— Не замечала, — отзывается Жанна, смотря в его тучное лицо с маленькими глазками. — Знаете ли вы, как долго король пробудет в резиденции?
Ла Тремуй с размаху кидает кость на сено, попадая белой гончей в спину. Она жалобно взвизгивает и испуганно прячется под стол.
— Сколько ему будет угодно.
— Но Реймс в опасности, — Жанна отодвигает кашу и воспаленными от пожирающего ее внутри огня глазами смотрит на барона. — Их жители уже дважды присылали мне…
— Вы, кажется, недавно обсуждали это с королем, — Ла Тремуй вздыхает, а его жена закатывает глаза, продолжая морщиться. — И он ответил вам вполне ясно. Реймс напрасно боится. Герцог сдержит свое слово, или вы в этом сомневаетесь?
Щеки Жанны из розовых становятся пунцовыми. Она так молода, и так нетерпелива: ей хочется сейчас, в это мгновение броситься на помощь Реймсу, не разбирая пути. И пусть плащ развевается за спиной на холодном ветру.
— Я хочу освободить свою родину от врагов, мой сеньор, а не заключать с ними сделки. Перемирие — не навсегда, и однажды оно рухнет, как башня с прогнившим основанием…
— Худой мир лучше доброй ссоры, — замечает Катрин, обернувшись к ней. — Разве не так?
Жанна отрицательно качает головой, но молчит.
Страница 4 из 7
