Фандом: Ориджиналы. Так бывает: сейчас ты нужен, завтра — брошен. И от тебя уже ничего не ждут, а ты ждешь от себя слишком много. Что делать и куда шагать? Спасая родину, боишься совершить ошибку. Но застыть может только камень — не время, и она это понимает. Она — Жанна Д'Арк.
Добавить в моё избранное
22 мин, 37 сек 18723
Она не знает, что осталось от войска, она не знает, где ее оруженосец, где ее брат, где она сама. Это — неважно. Сейчас нужно отбить крепость назад. — Отступать — нельзя! Где ты, Господи? С нами ли ты — или с ними?
Ее голос теряется в предсмертных криках, в звонах стали, в тяжелом топоте сотен ног. Голубкой взлетает в багряное небо — и исчезает. Жанна бросается вперед, обезумев от горя, и в глазах ее — стены Парижа, стены крепости, которой она никогда не возьмет. У нее слишком мало людей. Вся поддержка, которую ей удается собрать — небольшая наемная армия итальянцев во главе с черноволосым капитаном, цыкающим желтоватой слюной через пеньки передних зубов, люди Луи де Флави, начальника крепости, да остатки отряда Людовика Бурбона.
— Сзади! — кричит ей кто-то с лилией на кирасе, перемазанный землей и кровью, и Жанна с трудом оборачивается.
Сталь встречает сталь, мелькают чужие, английские глаза и зубы, безымянный противник на секунду превращается в горбатого карлика, и из ее горла вырывается крик, а меч вдруг раскалывается на две части. Рукоять с верхним, пятым крестом остается в ее маленькой руке, а лезвие плашмя падает на землю. И ей кажется, словно она сама раскалывается надвое вслед за мечом: ликующая под Орлеаном Жанна падает на красно-серую землю, а отчаявшаяся и покинутая остается в руках.
Все, что Жанна успевает сделать — из последних сил ударить нападающего ногой, и он неуклюже падает на колени, но тут же встает. Жанна пятится назад, сжимая обрубок меча в ставшей ледяной ладони, чувствуя, как горячий едкий пот прошибает спину и виски, и видит занесенный над головой меч.
Она не может умереть вот так. Не может. Она еще должна помочь родине, помочь королю, помочь…
Падая на спину, Жанна не закрывает глаз. В воздухе, теплом и нежном, пахнет мокрой землей, кровью, смертью, и вдруг перед ней, высоко, оказывается вечернее небо с тусклыми звездами. Может быть, там уже ждут? Именно ее, а не этих мужчин, среди которых есть совсем мальчики? А может быть — Бог оставил ее? Уверенная в своей правоте, полная гордыни, она ринулась на Шуази, мечтая о столице, действуя от имени Бога — и святые отвернулись от нее? Она заявляла, что через нее говорит Бог, слишком часто, выдавая свои желания спасти Францию за его волю.
Горячая кровь капает на лицо, и Жанна, перестав дышать, хочет закрыть глаза, чтобы не видеть потухающий взгляд чужого, но несомненного, не зверя, а человека, каким она сама является — и не может. Тяжело дыша, она просто смотрит ввысь, все еще сжимая рукоять. Текут минуты. Шум битвы сменяется пением птиц в соседней роще. Все, что создал Бог на земле, так далеко от войн и королевств, от герцогов и пап, и так прекрасно в своей неподражаемой простоте. На мгновение ей хочется оказаться дома, у старенького очага, где мать выпекает душистый хлеб… В хлеву мычит корова, и едко, сладко пахнет сеном, а там, над пшеницей, машут крыльями стрекозы. Жанна часто моргает, и кровь на щеке из горячей становится теплой и смывается чистыми слезами.
А потом она выдыхает — и время снова несется безумным потом, как вода в горной реке.
Жанна поднимается на ноги и долго смотрит сверху вниз на мертвого англичанина, проткнутого французским копьем. Кто спас ее — человек или Бог? С трудом передвигая усталыми, словно железными ногами, Жанна идет вперед, к остаткам разбросанного по полю войска. Теперь, когда оно отброшено на пол-лье от крепости, англичане не станут его преследовать — во всяком случае, сегодня. Они выступят завтра, с новыми силами и новой надеждой. Оглушенная поражением, оглушенная раздавленной надеждой, Жанна останавливается на пригорке и, сглотнув, смотрит на свои руки, спрятанные в латных рукавицах. Под Орлеаном она сжимала железный кулак — и англичане падали со стен, разбиваясь о ее веру. Теперь у нее нет сил согнуть и палец.
Она находит брата с трудом, прошагав полчаса или час по разбитому подковами и сапогами полю. Вокруг нее — раненые, умирающие и живые, и кто-то знакомый машет ей рукой, но Жанна забывает лица. Разве она еще нужна? Она — пешка в игре. Пешками жертвуют. У пешек нет языка.
Пьер остервенело чистит старый меч, и на лбу у него крупными каплями блестит пот. Жанна садится рядом с ним прямо на землю и, отбросив в сторону рукавицы, отчаянно трет пальцем уцелевший пятый крест. Тот звон — тот оглушающий вскрик ломающейся стали стал знаком, пришедшим с безмолвных небес. Жанна приподнимает рукоять меча, позволяя заходящему солнцу кровавыми бликами играть на кресте.
Жанна понимает, что говорит ей Бог: Париж закрыт для нее, и даже ее собственная судьба теперь только в человеческих руках. Поднимая рукоять все выше, она замечает, как та дрожит. Путь ее теперь не освещает небесный свет, путь ее теперь — темен и страшен, и не повернуть назад. И горбатый карлик не убит в этой битве, лишь затаился и ждет, облизывая жирные пальцы. А четыре рубежа, четыре креста позади, и остается только пятый.
Ее голос теряется в предсмертных криках, в звонах стали, в тяжелом топоте сотен ног. Голубкой взлетает в багряное небо — и исчезает. Жанна бросается вперед, обезумев от горя, и в глазах ее — стены Парижа, стены крепости, которой она никогда не возьмет. У нее слишком мало людей. Вся поддержка, которую ей удается собрать — небольшая наемная армия итальянцев во главе с черноволосым капитаном, цыкающим желтоватой слюной через пеньки передних зубов, люди Луи де Флави, начальника крепости, да остатки отряда Людовика Бурбона.
— Сзади! — кричит ей кто-то с лилией на кирасе, перемазанный землей и кровью, и Жанна с трудом оборачивается.
Сталь встречает сталь, мелькают чужие, английские глаза и зубы, безымянный противник на секунду превращается в горбатого карлика, и из ее горла вырывается крик, а меч вдруг раскалывается на две части. Рукоять с верхним, пятым крестом остается в ее маленькой руке, а лезвие плашмя падает на землю. И ей кажется, словно она сама раскалывается надвое вслед за мечом: ликующая под Орлеаном Жанна падает на красно-серую землю, а отчаявшаяся и покинутая остается в руках.
Все, что Жанна успевает сделать — из последних сил ударить нападающего ногой, и он неуклюже падает на колени, но тут же встает. Жанна пятится назад, сжимая обрубок меча в ставшей ледяной ладони, чувствуя, как горячий едкий пот прошибает спину и виски, и видит занесенный над головой меч.
Она не может умереть вот так. Не может. Она еще должна помочь родине, помочь королю, помочь…
Падая на спину, Жанна не закрывает глаз. В воздухе, теплом и нежном, пахнет мокрой землей, кровью, смертью, и вдруг перед ней, высоко, оказывается вечернее небо с тусклыми звездами. Может быть, там уже ждут? Именно ее, а не этих мужчин, среди которых есть совсем мальчики? А может быть — Бог оставил ее? Уверенная в своей правоте, полная гордыни, она ринулась на Шуази, мечтая о столице, действуя от имени Бога — и святые отвернулись от нее? Она заявляла, что через нее говорит Бог, слишком часто, выдавая свои желания спасти Францию за его волю.
Горячая кровь капает на лицо, и Жанна, перестав дышать, хочет закрыть глаза, чтобы не видеть потухающий взгляд чужого, но несомненного, не зверя, а человека, каким она сама является — и не может. Тяжело дыша, она просто смотрит ввысь, все еще сжимая рукоять. Текут минуты. Шум битвы сменяется пением птиц в соседней роще. Все, что создал Бог на земле, так далеко от войн и королевств, от герцогов и пап, и так прекрасно в своей неподражаемой простоте. На мгновение ей хочется оказаться дома, у старенького очага, где мать выпекает душистый хлеб… В хлеву мычит корова, и едко, сладко пахнет сеном, а там, над пшеницей, машут крыльями стрекозы. Жанна часто моргает, и кровь на щеке из горячей становится теплой и смывается чистыми слезами.
А потом она выдыхает — и время снова несется безумным потом, как вода в горной реке.
Жанна поднимается на ноги и долго смотрит сверху вниз на мертвого англичанина, проткнутого французским копьем. Кто спас ее — человек или Бог? С трудом передвигая усталыми, словно железными ногами, Жанна идет вперед, к остаткам разбросанного по полю войска. Теперь, когда оно отброшено на пол-лье от крепости, англичане не станут его преследовать — во всяком случае, сегодня. Они выступят завтра, с новыми силами и новой надеждой. Оглушенная поражением, оглушенная раздавленной надеждой, Жанна останавливается на пригорке и, сглотнув, смотрит на свои руки, спрятанные в латных рукавицах. Под Орлеаном она сжимала железный кулак — и англичане падали со стен, разбиваясь о ее веру. Теперь у нее нет сил согнуть и палец.
Она находит брата с трудом, прошагав полчаса или час по разбитому подковами и сапогами полю. Вокруг нее — раненые, умирающие и живые, и кто-то знакомый машет ей рукой, но Жанна забывает лица. Разве она еще нужна? Она — пешка в игре. Пешками жертвуют. У пешек нет языка.
Пьер остервенело чистит старый меч, и на лбу у него крупными каплями блестит пот. Жанна садится рядом с ним прямо на землю и, отбросив в сторону рукавицы, отчаянно трет пальцем уцелевший пятый крест. Тот звон — тот оглушающий вскрик ломающейся стали стал знаком, пришедшим с безмолвных небес. Жанна приподнимает рукоять меча, позволяя заходящему солнцу кровавыми бликами играть на кресте.
Жанна понимает, что говорит ей Бог: Париж закрыт для нее, и даже ее собственная судьба теперь только в человеческих руках. Поднимая рукоять все выше, она замечает, как та дрожит. Путь ее теперь не освещает небесный свет, путь ее теперь — темен и страшен, и не повернуть назад. И горбатый карлик не убит в этой битве, лишь затаился и ждет, облизывая жирные пальцы. А четыре рубежа, четыре креста позади, и остается только пятый.
Страница 6 из 7
