Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
Добавить в моё избранное
211 мин, 50 сек 10160
В довершение облика крутого чела, влез в ни разу ненадеванные охуенно дорогие ботинки, и отправился к Роману совмещать полезное с приятным: взять наркоту и поебаться.
Открывший дверь, Рома расплылся в широкой улыбке:
— Приветствую на пороге своего скромного жилища!
Обдолбанный уже, сука; может, я поторопился, решив, что с ним будет проще? Ладно, сейчас разберемся, поговорим сперва о деле, а там как пойдет. Не выдавая своих сомнений, я кивнул ему и прошел внутрь.
Он провел меня в другую комнату, не в ту, где мы беседовали в прошлый раз, блядь, да это было всего около недели назад! Нихуя, как время на воле идет по-другому, казалось, месяц прошел, не меньше. Когда твоя жизнь больше не напоминает «день сурка», когда она насыщена событиями, впечатлениями, яркими картинками, каждый день особенный, каждое мгновение драгоценно. Пока еще я это чувствовал и радовался каждому утру, как последнему, жил и дышал, жадно наверстывая прошедшие годы, замещая в памяти беспросветно серую неделю на зоне одним вольным днем. А вот для Романа, похоже, всё было наоборот, его жизнь разделялась не на дни или недели, для него существовали всего два периода — кайфа и ломки.
— Ты помнишь, о чем я тебе говорил? — вгляделся в его морду, пытаясь понять, насколько он в адеквате.
Ненадежный чувак, конечно, ох, ненадежный, которого в идеале, наверное, тоже стоило убрать, когда необходимость в его услугах отпадет. Вот только отвлекаться не хотелось от поставленных задач и забивать голову лишним. Всё, что мне было нужно — моя жизнь, свобода моя, истинная и совершенно, блядь, потрясающая своей осязаемостью.
— Я помню, — еще обиду исхитрился изобразить, мол, как можно сомневаться, — я всё достал давно. Вон, в ящике стола лежит, тебя дожидается.
— Моло… — хотел похвалить уже, но услышал странный звук из соседней комнаты, что-то вроде сдавленного стона, — кто у тебя там?
— Да так, никто.
Сейчас проверим, лишние уши при нашем разговоре нахуй не нужны; почувствовал спиной, как Ромчик напрягся, но молча, ни слова против не прозвучало, когда я открыл дверь и зашел в другую комнату.
Что за…
Вот это сюрприз, мать его.
Он стоял на коленях, руки были связаны какой-то грязной веревкой, глаза — закрыты повязкой. Конечно, зачем ему смотреть? Не воспринимать действительность проще, а судя по недвусмысленным следам на руках, бегство от реальности отработано давно. Тварь.
Это ради него я практически добровольно сдался властям?
Ради сохранения его сраной жизни, которую он просто взял и слил в выгребную яму?! Да я только из-за него тогда не остался в долбанном городе Надежд: была же мысль затеять бунт, хуй бы они меня взяли живым — но нет, я этого ушлёпка хотел увезти. И, в результате, меня обложили со всех сторон, как волка красными флажками.
Вот я мудак.
Кирилл — сильный, Кирилл — такой же как я, да? Хуй на.
Вот он, твой лучший любовник — тот, кого ты признавал равным себе, любуйся, стоит на коленях у какого-то барыги, готов за дозу ползать и унижаться. А ведь когда-то колени ему можно было согнуть, лишь сломав ноги. Три года меня грела мысль, что мое идиотское благородство не зря, что не просто так всё.
И, если бы мне кто-то сейчас сказал, что три года — не срок, я плюнул бы ему в харю: посиди-ка, попробуй! Сперва в тюрьме, где в камере на восемь квадратов находятся двенадцать здоровых мужиков и гниют заживо без свежего воздуха, без солнца, без нормальной еды, а потом — на зоне… Да ну, это все равно невозможно объяснить.
Я смотрел, смотрел, выискивая знакомые черты в лице, что не скрывалось под повязкой, и не находил. Пиздец! К нему я… был привязан? К этому нарику? Поняв, что нам не уйти от преследования, спектакль разыграл — чтобы Кирилл смог остаться живым и свободным. Что он сделал со своей свободой и жизнью? Бросил в унитаз и нажал кнопку слива. Ух, бля…
Как же я его ненавидел сейчас, аж дышать стало тяжело от возникшего в горле комка со вкусом крови и блевотины.
Люди достигли скорости звука, может когда-нибудь достигнут скорости света, но скорость мысли не дано даже просчитать… Всё, что я успел почувствовать, глядя в страшно изменившееся, но всё же знакомое лицо, всё что пережил от вида его худых рук, испещренных следами старых и свежих уколов, всё что передумал, отняло минуты две, не больше.
— Так рассматриваешь его, понравился? — интересно, к кому у Романа проскакивают ревнивые нотки — ко мне или к Кириллу?
— Нет, — ответил спокойно, но сколько же сил мне это стоило. Разве такое могло нравиться? В комнате был действительно никто. Кирилл дернулся от моего голоса — узнал, ну еще бы. — Не против?
Вопрос вежливости, я даже не повернул головы, посмотреть, согласился Рома или нет. Не отрывая взгляда от коленопреклоненной фигуры, нащупал рукоять хлыста на столе.
Открывший дверь, Рома расплылся в широкой улыбке:
— Приветствую на пороге своего скромного жилища!
Обдолбанный уже, сука; может, я поторопился, решив, что с ним будет проще? Ладно, сейчас разберемся, поговорим сперва о деле, а там как пойдет. Не выдавая своих сомнений, я кивнул ему и прошел внутрь.
Он провел меня в другую комнату, не в ту, где мы беседовали в прошлый раз, блядь, да это было всего около недели назад! Нихуя, как время на воле идет по-другому, казалось, месяц прошел, не меньше. Когда твоя жизнь больше не напоминает «день сурка», когда она насыщена событиями, впечатлениями, яркими картинками, каждый день особенный, каждое мгновение драгоценно. Пока еще я это чувствовал и радовался каждому утру, как последнему, жил и дышал, жадно наверстывая прошедшие годы, замещая в памяти беспросветно серую неделю на зоне одним вольным днем. А вот для Романа, похоже, всё было наоборот, его жизнь разделялась не на дни или недели, для него существовали всего два периода — кайфа и ломки.
— Ты помнишь, о чем я тебе говорил? — вгляделся в его морду, пытаясь понять, насколько он в адеквате.
Ненадежный чувак, конечно, ох, ненадежный, которого в идеале, наверное, тоже стоило убрать, когда необходимость в его услугах отпадет. Вот только отвлекаться не хотелось от поставленных задач и забивать голову лишним. Всё, что мне было нужно — моя жизнь, свобода моя, истинная и совершенно, блядь, потрясающая своей осязаемостью.
— Я помню, — еще обиду исхитрился изобразить, мол, как можно сомневаться, — я всё достал давно. Вон, в ящике стола лежит, тебя дожидается.
— Моло… — хотел похвалить уже, но услышал странный звук из соседней комнаты, что-то вроде сдавленного стона, — кто у тебя там?
— Да так, никто.
Сейчас проверим, лишние уши при нашем разговоре нахуй не нужны; почувствовал спиной, как Ромчик напрягся, но молча, ни слова против не прозвучало, когда я открыл дверь и зашел в другую комнату.
Что за…
Вот это сюрприз, мать его.
Он стоял на коленях, руки были связаны какой-то грязной веревкой, глаза — закрыты повязкой. Конечно, зачем ему смотреть? Не воспринимать действительность проще, а судя по недвусмысленным следам на руках, бегство от реальности отработано давно. Тварь.
Это ради него я практически добровольно сдался властям?
Ради сохранения его сраной жизни, которую он просто взял и слил в выгребную яму?! Да я только из-за него тогда не остался в долбанном городе Надежд: была же мысль затеять бунт, хуй бы они меня взяли живым — но нет, я этого ушлёпка хотел увезти. И, в результате, меня обложили со всех сторон, как волка красными флажками.
Вот я мудак.
Кирилл — сильный, Кирилл — такой же как я, да? Хуй на.
Вот он, твой лучший любовник — тот, кого ты признавал равным себе, любуйся, стоит на коленях у какого-то барыги, готов за дозу ползать и унижаться. А ведь когда-то колени ему можно было согнуть, лишь сломав ноги. Три года меня грела мысль, что мое идиотское благородство не зря, что не просто так всё.
И, если бы мне кто-то сейчас сказал, что три года — не срок, я плюнул бы ему в харю: посиди-ка, попробуй! Сперва в тюрьме, где в камере на восемь квадратов находятся двенадцать здоровых мужиков и гниют заживо без свежего воздуха, без солнца, без нормальной еды, а потом — на зоне… Да ну, это все равно невозможно объяснить.
Я смотрел, смотрел, выискивая знакомые черты в лице, что не скрывалось под повязкой, и не находил. Пиздец! К нему я… был привязан? К этому нарику? Поняв, что нам не уйти от преследования, спектакль разыграл — чтобы Кирилл смог остаться живым и свободным. Что он сделал со своей свободой и жизнью? Бросил в унитаз и нажал кнопку слива. Ух, бля…
Как же я его ненавидел сейчас, аж дышать стало тяжело от возникшего в горле комка со вкусом крови и блевотины.
Люди достигли скорости звука, может когда-нибудь достигнут скорости света, но скорость мысли не дано даже просчитать… Всё, что я успел почувствовать, глядя в страшно изменившееся, но всё же знакомое лицо, всё что пережил от вида его худых рук, испещренных следами старых и свежих уколов, всё что передумал, отняло минуты две, не больше.
— Так рассматриваешь его, понравился? — интересно, к кому у Романа проскакивают ревнивые нотки — ко мне или к Кириллу?
— Нет, — ответил спокойно, но сколько же сил мне это стоило. Разве такое могло нравиться? В комнате был действительно никто. Кирилл дернулся от моего голоса — узнал, ну еще бы. — Не против?
Вопрос вежливости, я даже не повернул головы, посмотреть, согласился Рома или нет. Не отрывая взгляда от коленопреклоненной фигуры, нащупал рукоять хлыста на столе.
Страница 20 из 56
