Фандом: Гарри Поттер. Это просто безумие — когда ты начинаешь анализировать саму себя и спрашивать, относится ли непрерывное волнение, клубком завязавшееся под сердцем, к ожиданию очередной пустой показной нападки или к ожиданию того, что Дафна коснется меня не кулаком, а раскрытой теплой ладонью.
Добавить в моё избранное
12 мин, 5 сек 4203
Трансильванский блок — маневр при игре в квиддич, имитирующий удар кулаком в нос соперника. Пока не произошло касание, приём не считается запрещённым, что очень сложно в условиях полёта.
Это всегда очень больно, когда при перехвате ты сталкиваешься с противником, и древко его метлы проезжается по твоему бедру. Кожа моментально сдирается, даже под тканью спортивной мантии, даже если ты за пять метров до столкновения принимаешься браниться и вопить, и он, хоть и поздно, но уводит метлу чуть вбок.
Еще больнее, когда противник в отчаянной попытке отхватить квоффл делает неудачный Трансильванский блок и вдруг заезжает тебе кулаком по носу со всей мочи, так что звезды пляшут перед глазами.
И совсем больно — когда в тебя агрессивно влетает Дафна Гринграсс, не реагируя на громкое предупреждающее «блять, нет», и, совсем не пытаясь выдать свои действия хоть за какое-то подобие Трансильвании, размашисто бьет тебя по лицу с диким гортанным криком.
Дафна хватает мяч и прижимает к груди, кометой проносясь мимо. Мой же мир ярко вспыхивает мириадами звездных скоплений на обратной стороне сомкнутых век и тут же гаснет под гул трибун.
Кровь пробивается ручейками из носа, я рефлекторно вдыхаю ее обратно и тут же принимаюсь харкать и издавать не самые приятные звуки, высунув язык до режущей боли в нёбе. Должно быть, выгляжу просто потрясно — видок как раз для Дафны, если она смотрит.
И я почему-то свято уверена, что она обернулась.
Древко метлы под нетвердой рукой клонит вниз, я дергаюсь в воздухе и хватаюсь жесткой перчаткой свободной руки за поврежденный нос, который под моими пальцами начинает ходить ходуном.
Туда-сюда со сладким хрустом.
Сломанный мгновенно опухший нос, который болит так, что я не чувствую всю нижнюю часть своего лица.
— Гринграсс удаляют с поля за нападение на Белл. Неповоротливость гриффиндорских коров, то есть, извините, охотников, демонстрируется каждый божий день, я имел ввиду, конечно, каждый квиддичный сезон. Далее мы видим, как Малфой… — доносится до меня ленивый тягучий голос комментатора, Захарии Смита сквозь оглушительный рокот возмущенной гриффиндорской стороны трибун. Их гнев только подпитывает во мне жалость к самой себе.
Я почти ничего не вижу. Только одним незажмуренным глазом смотрю на то, как маленькая фигурка Гринграсс где-то внизу приземляется на влажное после недавно прошедшего дождя поле. По небу плывут высокие башни грозовых туч, их брюхо отливает алым в закатных лучах, и тот же рыжий разбавленный свет падает на лицо Дафны, такое невозмутимое, как если бы она каждый день разбивала чужие носы. Я, конечно, не знаю наверняка. Может, так оно и есть.
Горячая горькая кровь течет в мой открытый рот, пока я жадно слежу за Гринграсс, бредущей по лодыжки в жесткой траве к краю квиддичного поля. Она — единственная девушка в слизеринской сборной, девушка, но бросается в атаку так, что позавидовал бы сам верзила Ургхарт, потным тучным телом наваливающийся на своих жертв.
Толпа беснуется и вздымается волнами кроваво-золотого и стального с зеленым.
— Белл, — мадам Хуч подлетает ко мне, твердой рукой накрывая мою дрожащую ладонь. — Давай к трибунам.
В Дафне, как потайной механизм, тикает желание быть ненавидимой мной.
— Смотри под ноги, корова, — говорит она раздражающе спокойным тоном, подталкивая меня в лопатки и тем же слитным движением руки грубо пихая в сторону рыцарских доспехов. Мои учебники выскальзывают из захвата и шлепаются на пол страницами вниз. В следующий же миг, вскинув голову, я вижу только идеально прямую спину Гринграсс и хвост ее темных волос, как жгут раскачивающийся из стороны в сторону при пружинистом шаге. Она проскальзывает мимо студентов, бредущих на завтрак, и каждый второй провожает ее взглядом, в котором мешаются восхищение и молчаливое стадное одобрение.
— Не бери в голову, — мягко говорит мне Демельза, помогая собрать учебники и мрачно хмурясь. В Роббинс никогда не помрет ее железная вера в торжество справедливости. — Считает себя аристократкой и леди, а на деле ведет себя, как последняя шваль из Лютного.
Я не особенно расстраиваюсь и не ищу оправданий двойным стандартам Гринграсс.
Но ведь из всех двухсот с лишним людей в замке, из всех игроков гриффиндорской сборной, Дафна выбрала именно меня в качестве овечки для битья, своего лабораторного объекта для раздражения. Вроде бы с Гринграсс я должна контактировать лишь на матчах Гриффиндора против Слизерина, а в итоге все складывается так, что у нас с ней бесконечные повседневные трансильванские блоки, только вместо имитации ударов — настоящие, до цветастых гематом. Там, где их никак не ждешь.
Каждый раз, как прохожу мимо Гринграсс в коридорах или пересекаюсь с ней во дворе или классах, наивной мыслью допускаю, что она успокоилась, перебесилась, что ей надоело меня задирать.
Как бы не так.
Это всегда очень больно, когда при перехвате ты сталкиваешься с противником, и древко его метлы проезжается по твоему бедру. Кожа моментально сдирается, даже под тканью спортивной мантии, даже если ты за пять метров до столкновения принимаешься браниться и вопить, и он, хоть и поздно, но уводит метлу чуть вбок.
Еще больнее, когда противник в отчаянной попытке отхватить квоффл делает неудачный Трансильванский блок и вдруг заезжает тебе кулаком по носу со всей мочи, так что звезды пляшут перед глазами.
И совсем больно — когда в тебя агрессивно влетает Дафна Гринграсс, не реагируя на громкое предупреждающее «блять, нет», и, совсем не пытаясь выдать свои действия хоть за какое-то подобие Трансильвании, размашисто бьет тебя по лицу с диким гортанным криком.
Дафна хватает мяч и прижимает к груди, кометой проносясь мимо. Мой же мир ярко вспыхивает мириадами звездных скоплений на обратной стороне сомкнутых век и тут же гаснет под гул трибун.
Кровь пробивается ручейками из носа, я рефлекторно вдыхаю ее обратно и тут же принимаюсь харкать и издавать не самые приятные звуки, высунув язык до режущей боли в нёбе. Должно быть, выгляжу просто потрясно — видок как раз для Дафны, если она смотрит.
И я почему-то свято уверена, что она обернулась.
Древко метлы под нетвердой рукой клонит вниз, я дергаюсь в воздухе и хватаюсь жесткой перчаткой свободной руки за поврежденный нос, который под моими пальцами начинает ходить ходуном.
Туда-сюда со сладким хрустом.
Сломанный мгновенно опухший нос, который болит так, что я не чувствую всю нижнюю часть своего лица.
— Гринграсс удаляют с поля за нападение на Белл. Неповоротливость гриффиндорских коров, то есть, извините, охотников, демонстрируется каждый божий день, я имел ввиду, конечно, каждый квиддичный сезон. Далее мы видим, как Малфой… — доносится до меня ленивый тягучий голос комментатора, Захарии Смита сквозь оглушительный рокот возмущенной гриффиндорской стороны трибун. Их гнев только подпитывает во мне жалость к самой себе.
Я почти ничего не вижу. Только одним незажмуренным глазом смотрю на то, как маленькая фигурка Гринграсс где-то внизу приземляется на влажное после недавно прошедшего дождя поле. По небу плывут высокие башни грозовых туч, их брюхо отливает алым в закатных лучах, и тот же рыжий разбавленный свет падает на лицо Дафны, такое невозмутимое, как если бы она каждый день разбивала чужие носы. Я, конечно, не знаю наверняка. Может, так оно и есть.
Горячая горькая кровь течет в мой открытый рот, пока я жадно слежу за Гринграсс, бредущей по лодыжки в жесткой траве к краю квиддичного поля. Она — единственная девушка в слизеринской сборной, девушка, но бросается в атаку так, что позавидовал бы сам верзила Ургхарт, потным тучным телом наваливающийся на своих жертв.
Толпа беснуется и вздымается волнами кроваво-золотого и стального с зеленым.
— Белл, — мадам Хуч подлетает ко мне, твердой рукой накрывая мою дрожащую ладонь. — Давай к трибунам.
В Дафне, как потайной механизм, тикает желание быть ненавидимой мной.
— Смотри под ноги, корова, — говорит она раздражающе спокойным тоном, подталкивая меня в лопатки и тем же слитным движением руки грубо пихая в сторону рыцарских доспехов. Мои учебники выскальзывают из захвата и шлепаются на пол страницами вниз. В следующий же миг, вскинув голову, я вижу только идеально прямую спину Гринграсс и хвост ее темных волос, как жгут раскачивающийся из стороны в сторону при пружинистом шаге. Она проскальзывает мимо студентов, бредущих на завтрак, и каждый второй провожает ее взглядом, в котором мешаются восхищение и молчаливое стадное одобрение.
— Не бери в голову, — мягко говорит мне Демельза, помогая собрать учебники и мрачно хмурясь. В Роббинс никогда не помрет ее железная вера в торжество справедливости. — Считает себя аристократкой и леди, а на деле ведет себя, как последняя шваль из Лютного.
Я не особенно расстраиваюсь и не ищу оправданий двойным стандартам Гринграсс.
Но ведь из всех двухсот с лишним людей в замке, из всех игроков гриффиндорской сборной, Дафна выбрала именно меня в качестве овечки для битья, своего лабораторного объекта для раздражения. Вроде бы с Гринграсс я должна контактировать лишь на матчах Гриффиндора против Слизерина, а в итоге все складывается так, что у нас с ней бесконечные повседневные трансильванские блоки, только вместо имитации ударов — настоящие, до цветастых гематом. Там, где их никак не ждешь.
Каждый раз, как прохожу мимо Гринграсс в коридорах или пересекаюсь с ней во дворе или классах, наивной мыслью допускаю, что она успокоилась, перебесилась, что ей надоело меня задирать.
Как бы не так.
Страница 1 из 4
