Фандом: Гарри Поттер. Это просто безумие — когда ты начинаешь анализировать саму себя и спрашивать, относится ли непрерывное волнение, клубком завязавшееся под сердцем, к ожиданию очередной пустой показной нападки или к ожиданию того, что Дафна коснется меня не кулаком, а раскрытой теплой ладонью.
Добавить в моё избранное
12 мин, 5 сек 4205
— Как ты различаешь, — спрашиваю я охрипшим голосом. — Почему ты это сказал, про симпатию? Малфой же тоже к тебе цепляется, но я что-то не уверена, что он плачет ночами в подушку из-за того, что ты не замечаешь его стараний.
Гарри смеется, хотя, если подумать, в этом нет ничего веселого.
— Он мне всего лишь завидует, — говорит Поттер просто. — Всегда завидовал. А тебе, прости, Кэти, завидовать не в чем. Дафна тебя дразнит, зашугивает, но, если ты не заметила, это тебя не ломает — тебе практически все равно. Так зачем она устраивает показательную войну? — Поттер тычет пальцем в мою сторону и тут же отвечает на свой вопрос с такой рассудительностью, какой я от него не ожидала. — Гринграсс намеренно держит тебя аутсайдером, а с аутсайдерами никто не хочет дружить, вокруг них сплошная мертвая зона.
До меня начинает потихоньку доходить. По позвоночнику ползет холодок и крепко вцепляется мне в загривок. Появляется четкое впечатление, что это не Гарри недалекий, а я. Наивная девочка, которая ждет от людей большей разумности, чем на которую они способны.
— Но это же по-детски — отпугивать от меня тех, с кем я могу замутить, — лепечу я сдавленно, ежась и утыкаясь носом в мягкий душистый шарф. Потяжелевшие от воды волосы завиваются на концах и лезут мне в рот.
Все тело саднит, как один большой нарыв.
Гарри снова улыбается и подтверждает мои догадки:
— А кто говорил, что втюрившийся слизеринец, которому не объяснили, что существует что-то помимо договорного брака с малой вероятностью взаимности чувств, будет выдавать тебе взрослые взвешенные решения?
Чувства во мне обостряются до предела.
Теперь я уже с трудом понимаю, где мои собственные мысли, а где образы, навязанные подсознанием. Дафна даже снится мне, а то я и вовсе, когда сижу на истории магии и смотрю на окно, за которым валит крупный мокрый снег, начинаю представлять нас с ней вместе, ее пухлые чувственные губы на моих губах, ее тонкие изящные пальцы под моей школьной блузкой, считающие ребра, ее раздражающе спокойные смешки в паре миллиметров от моего лица.
Я представляю себе Дафну, которая просто держит меня за руку, сжимая мои пальцы едва ли не до ломоты просто из желания убедиться в реальности происходящего. Которая прячет меня от чужих глаз и боится, что кто-то взглянет на меня с чувством большим, чем то, которое готова дать она.
Готова ли? Не приснилось ли это мне?
Это просто безумие — когда ты начинаешь анализировать саму себя и спрашивать, относится ли непрерывное волнение, клубком завязавшееся под сердцем, к ожиданию очередной пустой показной нападки или к ожиданию того, что Дафна коснется меня не кулаком, а раскрытой теплой ладонью.
«Чего я боюсь больше — ее агрессии или ее симпатии в свой адрес?» — думаю я с периодичностью в пару часов, а потом заменяю слово«боюсь» на слово«хочу» и чувствую себя абсолютно беспомощной и потерявшейся в размышлениях, замкнутых в узкий круг.
Она поймала меня в хитроумную ловушку.
Наверняка ведь знала, что в определенный момент я стану думать об этом на постоянной основе, и вскоре не смогу отличить надуманность от настоящих ощущений.
Я — открытая саднящая рана, в которую щедро плеснули солью.
Кулак летит мне в нос, я отшатываюсь, и тут же с колотящимся у самого горла сердцем понимаю, что он так и не достигнет своей цели. Дафна лишь замахнулась и тут же одернула руку, посмеиваясь, видно, над моим ошарашенным лицом.
В ее голубых глазах плещется удовлетворение.
Подонки из ее компании ржут, пара же проходящих мимо пуффендуйцев оглядываются через плечо и смотрят на Гринграсс, как на чокнутую — впервые, пожалуй, на моей памяти кто-то из малознакомых мне людей не расценивает ее как чудо света.
Даже я больше не способна смотреть на Дафну с четким осознанием того, что она идиотка, что ее агрессия находится на отметку ближе к проявлению животного, чем к чему-то человеческому.
— Испугалась, корова? — Дафна кратко улыбается, опуская руки вдоль тела, и легонько перебирает пальцами, словно напоминает, что все еще может вместо имитации врезать по горлу так, что вылетит трахея. Хотя она никогда не бьет больнее необходимого — лишь ровно настолько, чтобы уязвить мою гордость и потешить публику.
Она умудряется быть грубой и задиристой, но из любой драки выходить чертовой леди. Ее никто не считает мужланкой, как ту же троллеподобную Милисент.
И, если Блетчли, Пьюси или Булстроуд, что сидят на подоконнике, позволяют себе гоготать и посвистывать, то Дафна никогда не опускается до плебейского громкого смеха. Она просто улыбается и внимательно наблюдает за моей реакцией.
Но сегодня я не готова ей потакать.
Что-то во мне щелкает, как спусковой механизм, я хватаю ее за плечи и так резко дергаю на себя, что ее голова безвольно откидывается чуть назад, и темные волосы разлетаются из-под слетевшей заколки.
Гарри смеется, хотя, если подумать, в этом нет ничего веселого.
— Он мне всего лишь завидует, — говорит Поттер просто. — Всегда завидовал. А тебе, прости, Кэти, завидовать не в чем. Дафна тебя дразнит, зашугивает, но, если ты не заметила, это тебя не ломает — тебе практически все равно. Так зачем она устраивает показательную войну? — Поттер тычет пальцем в мою сторону и тут же отвечает на свой вопрос с такой рассудительностью, какой я от него не ожидала. — Гринграсс намеренно держит тебя аутсайдером, а с аутсайдерами никто не хочет дружить, вокруг них сплошная мертвая зона.
До меня начинает потихоньку доходить. По позвоночнику ползет холодок и крепко вцепляется мне в загривок. Появляется четкое впечатление, что это не Гарри недалекий, а я. Наивная девочка, которая ждет от людей большей разумности, чем на которую они способны.
— Но это же по-детски — отпугивать от меня тех, с кем я могу замутить, — лепечу я сдавленно, ежась и утыкаясь носом в мягкий душистый шарф. Потяжелевшие от воды волосы завиваются на концах и лезут мне в рот.
Все тело саднит, как один большой нарыв.
Гарри снова улыбается и подтверждает мои догадки:
— А кто говорил, что втюрившийся слизеринец, которому не объяснили, что существует что-то помимо договорного брака с малой вероятностью взаимности чувств, будет выдавать тебе взрослые взвешенные решения?
Чувства во мне обостряются до предела.
Теперь я уже с трудом понимаю, где мои собственные мысли, а где образы, навязанные подсознанием. Дафна даже снится мне, а то я и вовсе, когда сижу на истории магии и смотрю на окно, за которым валит крупный мокрый снег, начинаю представлять нас с ней вместе, ее пухлые чувственные губы на моих губах, ее тонкие изящные пальцы под моей школьной блузкой, считающие ребра, ее раздражающе спокойные смешки в паре миллиметров от моего лица.
Я представляю себе Дафну, которая просто держит меня за руку, сжимая мои пальцы едва ли не до ломоты просто из желания убедиться в реальности происходящего. Которая прячет меня от чужих глаз и боится, что кто-то взглянет на меня с чувством большим, чем то, которое готова дать она.
Готова ли? Не приснилось ли это мне?
Это просто безумие — когда ты начинаешь анализировать саму себя и спрашивать, относится ли непрерывное волнение, клубком завязавшееся под сердцем, к ожиданию очередной пустой показной нападки или к ожиданию того, что Дафна коснется меня не кулаком, а раскрытой теплой ладонью.
«Чего я боюсь больше — ее агрессии или ее симпатии в свой адрес?» — думаю я с периодичностью в пару часов, а потом заменяю слово«боюсь» на слово«хочу» и чувствую себя абсолютно беспомощной и потерявшейся в размышлениях, замкнутых в узкий круг.
Она поймала меня в хитроумную ловушку.
Наверняка ведь знала, что в определенный момент я стану думать об этом на постоянной основе, и вскоре не смогу отличить надуманность от настоящих ощущений.
Я — открытая саднящая рана, в которую щедро плеснули солью.
Кулак летит мне в нос, я отшатываюсь, и тут же с колотящимся у самого горла сердцем понимаю, что он так и не достигнет своей цели. Дафна лишь замахнулась и тут же одернула руку, посмеиваясь, видно, над моим ошарашенным лицом.
В ее голубых глазах плещется удовлетворение.
Подонки из ее компании ржут, пара же проходящих мимо пуффендуйцев оглядываются через плечо и смотрят на Гринграсс, как на чокнутую — впервые, пожалуй, на моей памяти кто-то из малознакомых мне людей не расценивает ее как чудо света.
Даже я больше не способна смотреть на Дафну с четким осознанием того, что она идиотка, что ее агрессия находится на отметку ближе к проявлению животного, чем к чему-то человеческому.
— Испугалась, корова? — Дафна кратко улыбается, опуская руки вдоль тела, и легонько перебирает пальцами, словно напоминает, что все еще может вместо имитации врезать по горлу так, что вылетит трахея. Хотя она никогда не бьет больнее необходимого — лишь ровно настолько, чтобы уязвить мою гордость и потешить публику.
Она умудряется быть грубой и задиристой, но из любой драки выходить чертовой леди. Ее никто не считает мужланкой, как ту же троллеподобную Милисент.
И, если Блетчли, Пьюси или Булстроуд, что сидят на подоконнике, позволяют себе гоготать и посвистывать, то Дафна никогда не опускается до плебейского громкого смеха. Она просто улыбается и внимательно наблюдает за моей реакцией.
Но сегодня я не готова ей потакать.
Что-то во мне щелкает, как спусковой механизм, я хватаю ее за плечи и так резко дергаю на себя, что ее голова безвольно откидывается чуть назад, и темные волосы разлетаются из-под слетевшей заколки.
Страница 3 из 4
