Мышиные сумерки

Когда урок был окончен, Эдвард сорвался с места и был таков — а хвост его при этом бешено дергался из стороны в сторону. Еще одна физиологическая нелепость для мыши, которую я не могла не отметить.

Я хотела было броситься следом, но внезапно почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног — и это я не о хвост в очередной раз споткнулась — это на меня с самой верхней полки посудного шкафчика верхом на крышке от кастрюли приземлялся Тайлер Кроули. Я видела его глазки-бусинки совсем близко — очевидно, это была сама смерть.

Если бы не Эдвард Каллен, в последний миг заслонивший меня пачкой из-под кошачьего корма.

Едва оправившись от происшествия, я решила, что с меня довольно этих странностей и решила отправиться в библиотеку, чтобы сгрызть там в научно-познавательный целях несколько энциклопедий, посвященных животным.

И там меня ждало несколько пугающих открытий.

Три вещи прояснились окончательно.

Во-первых, Эдвард — кот. Во-вторых, согласно энциклопедиям, коты едят мышей — значит, Эдвард хочет меня съесть, хоть и борется с этим желанием. Не зря же сбежал с урока!

А в-третьих, я окончательно и бесповоротно в него влюбилась.

Я боялась, что нам предстоял серьезный разговор.

— Ты никогда не пьешь дождевой воды и не ешь сыра…

— Молочко вкуснее, — прогнувшись в спине, заявил Эдвард.

Мы были в лесу, совершенно одни. Эдвард стоял за моей спиной, и судя по шуршанию, забавлялся с бантиком на ниточке, подбрасывая его в воздух и ловя лапами. Он катался по прелой листве и временами сладострастно подвывая, косился на меня своими удивительными зелеными глазами.

Замирая от страха и любви, я продолжила:

— Твоя шерсть гуще, чем моя, твой хвост пушистый, и ты пьянеешь от валерьянки. Да, это я тебе ее подлила! — с надрывом выпалила я.

Эдвард заурчал, но не так, как на уроке, не сердито. а точно от удовольствия, и у меня в голове вновь всплыло загадочное слово «тискать». Оно определенно было как-то связано с этим урчанием, я была абсолютно уверена.

— Сколько тебе месяцев?

— Семнадцать.

— И давно тебе семнадцать месяцев?

— Уже да, — лениво отозвался Эдвард, накрывая меня лапой.

— Я знаю, кто ты! — пискнула я, наблюдая, как Эдвард разевает пасть. Вот, сейчас…

— Ска-а-ажи это, Белла, ска-а-ажи это громко! Мя-а-ау!

Я ждала гибели, а она все не наступала. Осторожно приоткрыв один глаз, я убедилась, что никакая особенная опасность мне со стороны Эдварда вовсе не грозила: оказывается, он просто-напросто… зевал?

— Ты — Чешир! То есть кот, — поправилась я.

Мы лежали на полянке, залитой солнцем, раскинув лапы в траве и подставив животы теплым лучам — мое тщедушное серое пузико солнце грело так же щедро, как и огромный мягкий живот Эдварда. Рыжая шерсть ярко блестела в солнечном свете, вспыхивала ослепительными искорками на кончике каждой шерстинки.

Это было так красиво, что я невольно залюбовалась и, внезапно осмелев, осторожно погладила кошачью шкуру. Какой невзрачной, я, должно быть, выгляжу рядом с ним!

Эдвард вновь заурчал от удовольствия.

— Почему вы не едите мышей? — осторожно спросила я.

Эдвард напрягся и пружинисто вскочил на лапы.

— Карлайл, мой отец, говорит, что все животные — братья, и есть их неэтично, когда существует кошачий корм. И я, в целом, согласен.

— А почему тогда ты захотел съесть меня?

Эдвард замялся:

— Понимаешь, Белла… Мы давно отказались от мясоедения и питаемся одним только кормом. Я привык, что другие животные — братья, а не мешки с витаминами, а этих белых мышей, этих лабораторных ничтожеств, вообще как еду не воспринимаю. Но ты — другое дело! Ты такой соблазнительный серый шерстяной пельмень, Белла!

— Кот влюбился в пельмешку.

— Глупая пельмешка.

— А кот — ненормальный мазохист.

Я обняла Эдварда за круглое рыжее пузо всеми четырьмя лапками и принялась тискать.